Ребенок удивился и задал вопрос: почему от него уходят, если он рыдает не для себя, а для слушателей

Если хочется, чтобы мелкий эгоист вырос добрым и хорошим человеком, придется маме побыть эгоисткой со своей стороны.

Я держала на руках долгожданный сверток с наследником, шевелящийся и пищащий. Смотрела на него, едва дыша от восторга. А вот подруга моя восторга не разделяла, поглядывала на сына со скепсисом.

  • Ты сейчас в дом тирана принесла, ты понимаешь? Пока что он маленький, а ты уже себя в добровольное рабство отдала. Но ты пойми, он будет расти с каждым днем. Так что срочно второго надо. Чтобы они парой были, и не стали эгоистами.

А я смотрела на синюю ленточку, которой перевязали одеялко, и думала, что мне бы с первым справиться, какой еще второй.

И какой тиран вообще?

Я же все для него сделаю, неужели не оценит?

В общем, я погрузилась в восторженное состояние любви и блаженства, пусть и с тираном.

Поначалу действительно нужно было познакомиться друг с другом и привыкнуть: я теперь не одна. Не все мои хотелки возможны. Но понемногу мы учились понимать друг друга, воспринимать и учитывать.

Потом пришла пора первых достижений — и я была в полном восторге.

А соседки мне предрекали:

  • Вырастет — вспомнишь, что мы говорили!

Подружки добавляли:

  • Зачем ты его постоянно на руках таскаешь? Разбалуешь, что делать будешь, когда он будет тяжелый?

Но нам с сыном было только радостнее друг с другом, только интереснее. Я изучала литературу, пробовала на парне всякие приемчики. Он и спортом занимался, цеплялся за турничок, и встал раньше других детей, и пошел, почти не ползал…

Бегали с ним зимой по снегу босыми ногами…

Первые слова прочитал сам в три года, а там и простые книжки пошли…

Соседки шипели:

  • Мамаша-садистка, куда смотрит полиция… — это я вынесла Дэна без шапочки. Прохладным летом, да.

Окружающие не стеснялись, напоминали: ты совсем в ребенке растворилась. Они злорадствовали и не скрывали этого, были уверены: я еще нахлебаюсь, аукнутся мне мои педагогические эксперименты.

А Дэн, конечно же, рос, развивался, закалял характер. И тренировал его на ком?

Правильно!

На маме, конечно.

Мы вели локальные войны и меняли стратегию с тактикой, но определяли рамки допустимого раз за разом.

Поначалу обходились переговорами. Не всякий конфликт просто уладить переговорами, ведь нужно время. А ведь в это время варится каша, моется посуда…

Что ж, разве посуда важнее развития ребенка?

Постоит.

А я сочиню сказку про грязнулю-зайчулю. Про грубияна-опенка. И сын поймет.

Сын понимал, но лишь до поры. А однажды тактика перестала работать.

Я не знала, под каким соусом подсунуть переговоры орущему на полу наследнику, который лупил по полу ногами орал и требовал то, что я не хотела ему давать.

Ведь так просто раздербанить фотоальбом со старыми фотографиями, — а как их восстанавливать, когда он поймет ценность?

Я пыталась его отвлекать. Пыталась приводить доводы.

Сын орал.

Меня аж потряхивало, так хотелось от души шлепнуть его по ягодицам. Я едва сдерживала себя.

И, чтобы уберечь сына от расправы, я встала.

Вышла из комнаты.

И дверь прикрыла, чтобы не слушать воплей.

Хочет орать — пусть наслаждается. Но без меня.

Вопли продолжались еще пару минут. Казалось невозможным, но они становились все громче. Потом стали монотонным звуком, хнык — и ребенок притих.

А потом пришел с удивленной мордашкой и спросил:

  • Ты почему ушла? Я тебе плачу-плачу, а ты где? — он действительно был возмущен и обижен.
  • Ну нет, — ответила я. — Ты себе самому плачь, если тебе хочется поплакать. А я не люблю, когда ты плачешь, поэтому буду уходить, если тебе опять захочется. А друг для друга люди не плачут, а говорят словами.

Такая вот первая стычка. Тиран в ней кое-что понял. А именно: категорические приказы, истерики и неправомерные требования мамой не рассматриваются вообще. Кричать придется в пустой комнате. А кому?

Я поняла кое-что важное: иногда ребенку надо дать проораться, имеет право. Как бы ни было его жалко, я выдержу пару минут.

Следующий раз Дэн выбрал магазин для тестирования меня на прочность.

Те мамы, что уже проходили кошмар завываний на публику с требованиями немедленно что-то купить, помнят эти неповторимые ощущения. И как только Денис начал орать перед самой дорогой из машин, я словно в ступор попала.

Очень боялась, что это войдет в привычку.

  • Купи мне машину, — начал он, — ты жадина!!!

Я взяла сынулю за руку, пока он не потерял над собой контроль, и отвела к ювелирной витрине напротив.

  • Денис, а купи мне колечко! Я так хочу это колечко!!!

Сынок так растерялся, что до сих пор приятно вспомнить. Одни изумленные глазищи чего стоили! Он прошептал мне:

  • Ну мааам, ну у меня же денег нет!
  • Пойми, дружочек, у меня сейчас на эту машину тоже денег нет. Давай ты мне не будешь кольцо покупать, а я не буду машину?

Денис радостно согласился, ему явно было неловко. Он живенько потянул меня к выходу. И с тех пор ни разу не забыл спросить перед выходом из дома:

  • А как у нас сегодня с деньгами? А хватит на мороженое? А на еду?

Сейчас он уже подросток, но до сих пор не позволяет себе устраивать разборки из-за денег. А почему?

  1. Я не скрываю от него собственные материальные возможности.
  2. Я не ограничиваю его в деньгах из вредности, из воспитательных целей. Он понимает, если не даю, значит, возможности нет.

И это дает свои плоды. Во всяком случае первый свой заработок Дениска (эгоист и тиран, я помню) принес мне. Это был приз за победу в математической олимпиаде. И сынок не тратил его на жевательную резинку. С гордостью вручил мне и не жалел об этом.

А я все слушаю истории подруг-советчиц. Их наследники выдвигают ультиматум за ультиматумом. Грозят уйти из дому, если не получат модные кроссовки или айфон.

И тихонько радуюсь.

Скорее всего, я не сталкивалась с непомерными требованиями, потому что не заперла ребенка в зефирной детской. Он понимает, как устроена жизнь, и на что можно рассчитывать.

Я не скрывала от него свои проблемы, не держала в секрете ни материальные сложности, ни жизненные трудности. А главное, я научила его быть чутким к близким, замечать душевное состояние родных людей.

И он понимал: мама может быть и в плохом настроении. Случаются болезни, бывают неприятности на работе. И не доставал меня требованиями, если я действительно была занята. Нужно было сдать материал — и сынок понимал, сколько сил это отнимает. Ведь мы с ним издавали и его собственный журнал, чтобы ему было понятно, чем я занимаюсь.

Я не сделала его смыслом жизни, вокруг которого вертится все. Не принесла ему в жертву интересы родственников или собственные. Зато сын точно знал: он не пустое место. От него многое зависит.

Научится готовить — сможет ездить за город сам на каникулы.

И теперь, в 12 он умеет жарить картошку и оладьи, варит макароны и подогревает котлеты. Даже торты печет, пусть редко.

Как только я буду уверена, что в городе сынок не заплутает, спокойно отпущу его и в компьютерный клуб, и в любой кружок и к друзьям в гости. Развозить парня по его надобностям мне некогда, пока не научится передвигаться сам, пусть дома посидит. Но мой драгоценный, желающий самостоятельности отпрыск с блеском доказал мне, что способен не заблудиться в городе, сориентироваться на местности и знает, как себя вести в любой ситуации. Он прилично знает город и может мне самой подсказать, что где находится.

То, что мамы сами виноваты в несамостоятельности детей, я впервые хорошо осознала, когда Денису едва исполнилось три. Мы с ним были в парке Горького, ждали своей очереди и смотрели, как перед нами разыгрывается одна и та же сценка раз за разом.

Карусель останавливается, к ней бегут мамочки.

Одни снимают деток.

Другие подсаживают.

Только не я, истинная садистка. Я отпускаю Дениса одного, и мой трехлетка сам выбирает, на чем ему прокатиться.

Сам карабкается.

И вновь пробует залезть на свою лошадку.

Ему сейчас непросто, и мне непросто тоже. Я еле удерживаю себя, чтобы не схватить своего маленького мужчину, не посадить его на эту чертову лошадку…

Но если бы я бросилась, Денис не оседлал бы сейчас первого в жизни коня, не переживал бы сейчас такую важную для него победу. Он сияет от счастья, неужели нужно было отобрать у него этот момент?

А старичок-билетер вздохнул: первая мамаша, что не бросилась подсаживать мальчика. Кого растят остальные мамки, понять невозможно.

Кого они растят, ну правда?

Мои подруги уже вырастили своих подростков, но каких?

Кровать за собой не могут застелить.

Пуговицу пришить не способны.

Какую пуговицу, о чем я? Они ведь еду приготовить не могут, или готовую разогреть.

Да и к чему им эти усилия?

Ведь мама сама пришивает, застилает, ставить на стол подогретое… Хорошо, зубы чистить научились. Ну а если мама все сама делает — так и пусть делает! Ребенку и невдомек, что нужно менять ситуацию.

Я и не помню, как до меня дошло это мое правило. Если не “ хочешь вырастить в семье эгоиста, нужно забрать эту роль себе.

“Пожертвовать жизнь” ради сына — плохая идея, посвятить себя служению ему — еще хуже. Я лично ничем никогда не жертвовала.

Сынок знал: у мамы есть слабости.

Утром мама спит, поэтому он уже в свои четыре самостоятельно и очень тихо одевался.

Сам пробирался на кухню.

Доставал себе йогурт и печенье и умел себя развлечь, пока я досыпала.

Только благодаря этому мне сейчас не приходится будить его в школу в первую смену.

Мой подросток встает сам, успевает позавтракать, прогуляться с псом и затем идет на учебу. Я в это время сплю и не стою над душой с контрольной инспекцией.

И еще: я всегда помнила, Денис — мужчина. Маленький, трехлетний или тринадцатилетний, но мужчина. А я в первую очередь остаюсь женщиной. И пусть все ворчат или посмеиваются, когда мой мелкий спутник подает руку или забирает сумочку. В раздевалке детского театра сбегались все гардеробщицы: мой юный кавалер помогал мне надеть пальто.

Зато сегодня все эти привычки встроились в денискино поведение, для него естественно помочь женщине, уступить место.И мне это нравится.

Мне вообще мой сын кажется прекрасным.

Я постоянно говорю ему об этом.

И он в курсе: со мной можно поговорить, я дослушаю, я поддержу, помогу, если ему нужна помощь. Я знаю, чем он живет и что его беспокоит.

А сын знает, какие проблемы волнуют меня.

Мне не хотелось превратиться в абстракцию для сына, извергать ценные указы и вопить, требуя их исполнения, изобретать наказания — нет, это для меня слишком.

Превращаться в функцию по обслуживанию его прихотей мне хотелось еще меньше.

Я надеялась стать ему другом, близким человеком, позволив вырасти по собственному сценарию. Лепить его, компенсировать его жизнью собственные просчеты я не желала.

Денис заслуживает жить собственную жизнь так, как хочет.

Без моих истерик.

Без насильных кружков и секций.

Без манипуляций. Он не должен реализовывать мои амбиции, пусть развивает собственные. Для этого я подкидывала ему возможность за возможностью, но выбирал он сам.

Подруги удивлялись: как я могу делать вид, что мне интересно смотреть на звезды?

Но почему это им самим не кажется интересным, когда сын рассказывает о созвездиях?

Почему не интересно вырастить с ребенком кактус или домашнюю хлебную закваску, почему не заботиться о рыбках и не попробовать подстричь друг друга?

А подруги твердили:

  • Не с тем человеком ты на звезды смотришь! Посадила сына на алтарь, так одна и останешься, ребенок ни одного мужчину не подпустит.

Но монополии на маму Дениска тоже лишен. Он всегда знал: я могу уйти в гости, порой могу вернуться поздно. И злился, конечно, но привык. А когда подрос, стал желать мне личного счастья.

Понимаете, близкие люди не могут быть довольны жизнью, если дорогие им люди несчастны или одиноки.

И теперь, когда моему сыну уже не так много до совершеннолетия, соседки и подружки сменили пластинку:

  • Ну естественно, что ребенок самостоятельный, ведь мать за ним не следит… То в салоне, то на работе, то спортом вдруг занялась…

А чего за ним следить? Он себя обслуживать еще до школы научился. Я даже про оценки его не спрашиваю, на родительские собрания времени не трачу,

Школа — зона его ответственности, и он справляется,

Не нужны детям ни обеды со сменой ножей и вилок: ни постоянный сервис. Им нужно совместное время, разговоры по душам…

Им нужно знать: мама на их стороне.

Мой сын знает.

Ребенок удивился и задал вопрос: почему от него уходят, если он рыдает не для себя, а для слушателей