Нам досталась такая злая мама, думали мы когда-то

Письмо это написали еще в 1967, но с тех пор не изменились ни дети, ни их мамы. И письмо это будет актуальным всегда. Каждая из “злых” мам сможет узнать в нем себя.

Если ты считаешь свою маму злой, ты просто ничего не знаешь о нашей. Самая злая досталась нам.

Знаете, наши друзья получали на завтрак конфеты, но мы давились яйцами и тостами, тосковали над унылой овсянкой. Мы с завистью смотрели на друзей, мамы ставили на их стол пиццу и разрешали пить колу. Но только не наша.

Мы обходились бутербродами.

Догадываетесь, какими были обеды и ужины?

Мама заставляла нас отчитываться:

  • Куда собрались?
  • Где будете?
  • С кем пойдете?
  • Как и когда вернетесь?

Мы ухитрялись звонить ей из автоматов и от соседей друзей, отчитывались, словно нас освободили по удо, а мама инспектор.

Она хотела знать все, лезла в каждую мелочь. Знакомилась с нашими друзьями и задавала им личные вопросы: где они живут, кто их родители…

Нас наказывали, если мы приходили не вовремя, если отпросились на 28 минут, значит, ровно 28, никаких 30!

Никаких опозданий не допускалось вообще!

Она была помешана на чистоте одежды. Мы мылись ежедневно, ежедневно надевали чистое. Другие дети могли по нескольку дней носить те же самые джинсы или рубашки, но только не мы. Одежда изнашивалась от частых стирок, но мама шила нам ее сама, лишь бы сэкономить. Как нас бесила эта экономия! И взгляды друзей, которые могли носить более крутую одежду, посмеиваясь над нами…

И ладно бы еще эта жалкая самошитая одежда.

Но нас загоняли спать в девять вечера.

И поднимали в восемь!

Наши друзья могли валяться до полудня, но мы обязаны были вставать рано. И трудиться весь день, словно родители не читали закона про детский труд.

Мама заставляла делать все:

  • мыть посуду;
  • стирать и таскать воду;
  • готовить повседневную еду и десерты;
  • пылесосить;
  • трудиться в огороде;

Она гоняла нас туда-сюда целыми днями, ей хватало изобретательности, словно она армейский сержант или прапор.

Мама требовала говорить ей только правду. Любую попытку соврать или даже покривить душой она вычисляла, словно читала мысли. Это было невыносимо: она копалась в голове и вытягивала все, что мы пытались укрыть от нее, секретов не оставалось.

Друзья не могли просто посигналить, если заезжали за нами. Они обязаны были зайти в дом и поздороваться, мама хотела их видеть лично.

И пока наши друзья бегали на прогулки и даже на свидания лет с 12-и, мы ждали шестнадцатилетия больше всего на свете.

Мы могли пойти только в гости к друзьям, — и мама не стеснялась проверить это. Друзья смеялись, мы краснели, но мама была беспардонной, как танк.

Мы начали кое-что понимать немного позднее. 

Начали понимать, что упустили, чего лишились.

Наших ровесников ловили на магазинных кражах, на порче чужих вещей, арестовывали за нарушение множества правил…

Нам не довелось ни напиться, ни попробовать наркотиков. Мы не били окна в школе, не хулиганили миллионом других способов, на которые так изобретательны дети.

От нас требовалась только идеальная учеба на максимуме возможностей. Просто нормальных оценок маме было недостаточно.

По воскресеньям мы и не мечтали встать попозже, или переночевать у друзей в субботу. Воскресенье — утренняя церковная служба. Мы знали, что священник и молитва начнут этот выходной.

И теперь, когда мы стали взрослыми, мы стали богобоязненными, порядочными людьми с хорошей работой.

И с собственными детьми я поступаю в точности, как мама вела себя с нами. Мои дети жалуются, что я самая злая мама в их садике или в их классе, а я просто млею из-за этого. Будь все остальные мамы достаточно злыми, мир был бы гораздо приятнее.

Небеса подарили мне самую лучшую мать из возможных. Она наблюдает, как я поступаю сейчас с ее внуками, и знаете что?

Она их балует!

Нам досталась такая злая мама, думали мы когда-то