Ребенок, лишний и ненужный

Вся семья была против.

Сплотившись против рождения ребенка, они упирались, словно в дом собирались принести неуправляемую кавказскую овчарку. Или завести козу, прямо на кухне. Рогатую и с бородой.

Бабушка рыдала и упрекала: сколько можно в нищете жить, когда это кончится.

Мама рыдала молча.

Папа напивался каждый день, на это деньги находились.

Но старшая дочка нашла нужные слова.

О нет, родители не собирались заводить еще одного ребенка. Даже думать об этом не хотели. Слишком тяжко достались маме первые двое. Сошлось воедино все сразу: и послеродовая депрессия, спровоцированная голодом и дефицитом нормальных продуктов, и затянувшееся безденежье: роды пришлись на разгар кризиса. Не до платных консультаций и дорогих меню было. Да и бесплатная медицина не вдохновляла повторить процесс.

Родители держались, не жаловались. Они старались экономить, занимали деньги тут и там, но в должниках жить не привыкли. Мама решилась на собственный бизнес.

Отец серьезно выпивал, но служба в милиции прощала и не такое. Уходить со службы он не хотел, надеялся на раннюю пенсию.

  • Вот потом… – все мечтал он.

Но что должно было случиться потом с человеком, который ничего не умеет делать? Он даже по дому помогать не стремился, с детьми сидеть избегал – и дочки рано стали самостоятельными.

В результате семья казалась вполне приличной со стороны, сложился какой-то симбиоз наоборот. В симбиозе все члены сообщества друг другу помогают выжить. В этой семье старались хотя бы не мешать.

Уже немало.

Дети справлялись с уроками и школьными делами, не тревожа родителей.

Мама обеспечивала семью, что-то откладывала.

Папа просто был.

Решал важные вопросы, помогал общаться с инстанциями. Следил, чтобы все было в порядке.

Они понемногу выбирались из кризиса, держались друг за друга.

И даже подкопили денег съездить к морю.

Поехали летом, посмеивались: мол зимой нужно было ехать, чтобы погреться. Но оказалось, лето лету рознь. Домашнее сырое и стылое, с дождями – совсем не знойное южное лето, со сладким от запаха хвои воздухом, с фруктами вволю.

Девчонки не вылезали из воды, пока не посинеют губы. Качаться на волнах, пробовать соленую воду, покупать у разносчиков сладчайшую кукурузу или черешню – ну чего еще желать в детстве?

Разве что, вафель со сгущенкой?

Родители словно заметили друг друга. Первые дни они отсыпались, потом ожили. Красовались загоревшие, помолодевшие, взялись за руки, как когда-то после свадьбы. Да так и проходили весь отпуск, не отводя друг от друга глаз.

Такими же влюбленными и вернулись домой.

Жизнь неуловимо изменилась, словно праздник еще не закончился: появились общие воспоминания, поводы для шуток. Хотелось жить.

Но через месяц старшая дочка проснулась от непонятных звуков, пошлепала на кухню и обнаружила за столом в темноте маму.

В слезах.

Конечно же, ей что-то попало в глаз. Мамам всегда в глаз что-то залетает.

Но слишком уж часто она стала плакать по ночам.

А еще через пару недель не только плакать.

С отцом они начали ругаться. И это было гораздо хуже их сложившегося спокойствия и нейтралитета последних лет.

А все дело было в мелочи: в лишней полосочке на тесте. Похоже, предстояли непростые дни, мама ждала малыша.

Старшая дочурка нашла тест у мамы в сумке и сразу поняла, что это такое. Не кисейной барышней росла, знала, откуда дети берутся.

Соотнесла эти полосочки с мамиными слезами, с раздражением бабушки, с постоянно взбешенным папой.

А фраза про нищету, которую не нужно плодить, стала постоянной присказкой, припевом. Но мама кипела ответным гневом и отвечала:

  • Больше не хочу туда идти. Не заставите.

Куда ей нужно было идти, девочка еще не знала. Узнала потом, повзрослев. Про статистику абортов.

Про условия для несчастных женщин.

Про кондовую советскую контрацепцию.

Она понимала точно: мама собралась родить ей братика или сестричку, но все взрослые против. И они заставляют маму сделать что-то ужасное, какую-то страшную вещь, непоправимую. Недаром мама тоскует и сопротивляется.

Из последних сил сопротивляется.

Ведь папа и бабушка, и еще другие взрослые вместе могут ее заставить делать страшное. Или пойти в это страшное место, куда она не хочет.

Девочка видела: после всплеска любви, счастья, солнца и моря семья перестает быть семьей. Все стали чужими, девчонок перестали замечать. Все внимание маме, злое внимание. Словно она сделала что-то плохое.

И казались отравленными конфетки в вазочке, казались отсыревшими и грязными простыни и пододеяльники.

Бедой пахло отовсюду.

Даже от блинчиков, что мама с отвращением жарила на завтрак. От папиной формы. Беда лилась из-под крана и из маминых глаз.

Старшая девочка, десяти лет отроду, повзрослела быстро и словно тайком. Она иронично, как взрослая, наблюдала: родители соблюдают приличия, закрывают дверь – но ругаются за ней так громко, что слышат соседи.

Она растерянно наблюдала, как любовь ее к бабушке превращается в тошнотворную ненависть. После каждой встречи мама плачет, закрывшись, подолгу. Даже у папы не выходит так ее довести.

И девочка подошла к маме, как взрослая.

По какому наитию она нашла нужные слова?

  • Мама, я знаю, что у меня будет братик или сестренка. Все говорят, что не хотят его, но это неправда. Я очень хочу. Мама, я буду тебе помогать, ведь я с сестренкой помогала! И с братиком помогу, мы вместе справимся!

Она сама до конца не понимала, какие важные вещи говорит, но взрослела с каждым словом добровольного обещания. Чувствовала решимость.

И знала, что не врет.

Что будет помогать.

И мама наконец-то улыбнулась. Ее теплый взгляд стал прежним, как на море. Она приняла дочку в союзники.

Она понимала, единственные, на кого она может опереться в беспросветном кошмаре – не муж, не родители. Только дочурки, ставшие ей друзьями, опорой, семьей.

Ведь папа уже произнес свою часть речи, дал свое обещание:

  • Если ты так хочешь этого ребенка, рожай и чёрт с тобой. Только на меня не рассчитывай. Разрушай семью, раз тебе так надо.

Словно не простил ей самостоятельного решения, непокорности. Всплеск чувств на юге казался случайным. Да он и был случайным, просто никого больше не подвернулось для курортного романа, вот и всё.

Бабушка с дедушкой исчезли.

В дом не приходили.

Поджидали девочек у школы, передавали пирожки и подарки. Мама с ними не общалась, отправляла к внучкам.

Начали давить остальные родственники, подружки возмущались: ну какой еще ребенок? А бизнес куда покатится, ведь только начала нормальной жизнью жить, без пеленок и детских воплей.

Все это было логично, правильно.

Добытчиком, источником дохода была только мама.

Но мама собиралась рожать. И готовилась. Занималась своим детским магазинчиком почти до самых родов, сама возила сама сумки с товаром. Магазинчик приносил доход, и ей было, чем гордиться. А перед родами она закрыла точку.

И все это время светилась, словно согретая южным солнцем. Не ныла, не проклинала мужа. Это была самая красивая на свете мама.

И на контрасте – папа.

Он пил.

Ныл.

Все собирался уйти, но так и не собрался.

Не разговаривал с мамой и даже выставил ее из общей спальни в детскую. Там она и спала на разложенном диване с дочками. Или на раскладушке.

Главное было – закрыться от папы. Он не стеснялся в выражении эмоций: размахивал кулаками, бил посуду, утешался с кем-то еще – и всегда возвращался.

Дочка занималась сестрой, освободив маме руки. Та зарабатывала, держалась за жизнь.

Пока не родился сыночек. Девочки остались дома одни, молились, чтобы у мамы все было хорошо. Пока не пришел папа.

Тут же начал названивать в роддом, узнавать, родила ли его жена.

Плакал.

Не пил.

И замер неподвижно, когда сообщили: сынок, здоровенький…

Этот сынок и стал центром вселенной, смыслом жизни, вернувший маме папу, радость и любовь. Ведь семье пришлось объединиться, чтобы поднять на ноги наследника.

Дочка не вспоминает весь этот кошмар, хорошего в жизни было больше. Но знает: предать может даже самый близкий, причем в самый трудный момент.

Ребенок, лишний и ненужный