Бабушке было настолько одиноко, что дом престарелых показался спасением. Переехала

Бабуле довелось хлебнуть горя в жизни. Но горше всего показалось одиночество. Дети были живы, но далеко, в другом городе другой страны, не налетаешься. Жизнь привязывала их цепями: к работе, к банку, к детским садикам. А бабушка наотрез отказывалась куда-то перебираться, да и не звали особо. Отделывались переводами к празднику.

В дом престарелых она перебралась от одиночества. Подружка ее закадычная умерла, а молодежь в доме она знать не хотела: топают, мусорят… Не хотела одна Новый год ждать.

Что ж, под Новый год и попала в казенный дом.

Выглядел он прилично.

Приемный покой был огромным, как зал, с высокими потолками. Шторы были в старомодных буфах, елка мерцала гирляндой, перебивала запах хлорки, вечный для таких мест. Перебивала даже кухонные ароматы.

Она и не замечала, как себя запустила: сама уже и мылась с трудом, редко. Вроде как, незачем. А тут ей и в душ помогли сходить, и подстригли даже. Переодели в новое платье из мягкой фланели в цветочек, с детским круглым воротничком. Косынка особенно понравилась, из простого хлопка, она отлично сидела на волосах, не как синтетика. Отправили оформлять заселение.

Документы заполняли долго, одна тетрадка, расчерченная от руки по линейке, другая.

И еще одна, вручную прошитая.

Дежурная грызла кончик ручки, что-то уточняла, затем прошла с баб-Лизой к заведующей. Та все проверила, кивнула.

  • Елизавета Пална, пойдемте со мной.

Баб-Лиза и не поняла, кто эта Елизавета Пална, оглянулась. Но заметила только зеркало и пальму в синем ведерке.

Про себя подумала, что из ума выжила, сидя одна в пустой квартире. По имени ее давно никто не звал. Да и вообще не звал никто никуда, только в магазине продавщица словом перекинется.

Заведующая шагала по знакомому коридору уверенно, красивые сапоги цокали каблучками. Вещи баб-Лизы она несла сама.

“Уважительная” – подумала старуха.

Ей наобещали, что личные вещи отнимут, у всех отнимают. Но бабушка давно уже ничего не боялась, хотя вещи все же взяла. Особенно те, что приготовила к предстоящему событию, к главному. Все старики к нему готовы.

Но заведующая не собиралась отнимать ни смену одежды, ни сокровенный узелок. В новую комнату ее проводили с вещами.

Ангелина Борисовна ввела ее в комнату, что была дальше всего по коридору, постучала и открыла, не дожидаясь ответа. Баб-Лиза осторожно вошла за ней. Сердце почему-то замирало…

Кроватей было две. Одна из них, у стены, была идеально ровно застелена красивым шоколадного цвета покрывалом. Белоснежное постельное белье лежало ровненько, рядом висело полотенце. Подушка стояла уголком, словно в гостинице. На тумбочке вода в бутылке и рулон туалетной бумаги.

На второй, у окна, лежала старушенция, сморщенная, как урюк. Худая, она торопливо ела порезанное яблоко, кусочки падали на кровать. Ей не было дела ни до заведующей, ни до гостьи.

Ангелина Борисовна сказала:

  • Анна Максимовна, я вам новую подругу нашла, будете вдвоем теперь…

Старушенция повернула голову, сердито пробурчала:

  • Опять старуху притащили. Опять ненадолго. Ну найдите мне помоложе соседку, имейте совесть! Хотя бы ровесницу!
  • Так и нашла вам ровесницу, – усмехнулась заведующая. Сложила вещи баб-Лизы на тумбочку, кивнула на кровать: – Располагайтесь.

Старуха заворчала, пообещала жаловаться, если у нее очередная соседка помрет.

  • Кому жаловаться? – вздохнула Ангелина с усмешкой, – Господу?
  • В газету напишу, – склочничала старуха, – я порядок действий знаю. В газету, потом начальству твоему. – Бабка погрозила пальцем в небо, словно и на высшие силы у нее управа имелась.

В комнате с соседкой

Баб-Лиза устраивалась. В общем-то ей тут устроиться – только лечь. Но она не спешила, возилась, сама заправляла постельное белье. Словом, привыкала.

Пощупала матрас, пощупала подушку, с сожалением вздохнула: не перьевая. Неудобная будет, придется привыкать. Зато понравился пружинистый матрас. Одеяло было тяжелым.

В тумбочке ничего не нашлось. Все ящички и полочки пустыми были. Но в углу она заметила вдруг спицы. Повертела их, подумала, можно ли тут нитки купить. А вязать кому?

Бабка-соседка зашевелилась, сообщила:

  • Лежала тут до тебя, ее это. Все страдала да плакала, все детям вывязывала. То шапки, то носки. Складывала, ждала, когда приедут. Рассказывала, в большие люди ее дети выбились, в столице да начальством стали. Не до мамки им было. А она каждый день: вот приедут… Ревет к вечеру, опять не приехали. А то с утра ревет…
    Наору на нее, нажалуюсь, уймется на полчаса, потом опять рыдать. Так и свела себя со свету. А они так и не приехали, дети-то… Некогда им, начальство…

Баба Лиза с сомнением смотрела на спицы. Соседка велела:

  • Оставь, никто не спросит. А не надо, так вынеси в коридор, там заберут.

Спицы баб-Лиза отложила, пусть будут.

Вытащила свою одежду: юбка теплая, сменные рейтузы. Бельишко. Сокровенный узелок подальше упрятала, но и с ним ящик выглядел пустоватым. Соседка сверток заметила, но промолчала.

Пожилая женщина посмотрела, делать было нечего. Переложила вещи в другой ящик, поменьше. Передвинула бумагу. Села на кровать.

Мять постель не хотелось.

Анна Максимовна вдруг рявкнула резко, почти басом:

  • Дети-то есть?
  • Есть, в Канаде живут. Не жду тут, пусть…
  • Вот это правильно. Нечего тут рыдать, – отозвалась радостно бабка, но не затихла. Ей хотелось поговорить. – Не приедут?
  • Нет, дорого летать. И незачем. Не получится к ним, и сюда не хотят. Пишут. Переводы шлют, фотографии.
  • А внуки?
  • Есть. Тоже в Канаде, не видела никогда. Язык не знают.
  • А муж что?

А муж, вспомнила баба Лиза смутно, уехал в командировку, когда дети маленькими были. И пропал. С работы открестились: не отправляли.

Уехал, как оказалось, со сберкнижкой. Значит, сам решил. Пусть.

  • А ты что? – задышала взволнованно Анна Максимовна.
  • А я с детьми осталась, что… Работала, вечерами полы мыла в подъездах. Тянула.

Старухи затихли. Баб-Лиза понюхала свое новое платье, потом подушку. Посмотрела узор на тапках. Баб-Аня почистила второе яблоко.

  • Это хорошо, что живы и в Канаде. В Канаде люди живут, там даже березы есть, – щегольнула она информацией. – А мой сын изводит, сил нет. Каждые праздники прутся сюда, на первомай и на Троицу, на первое сентября, да…

Она помолчала. Пробурчала: больно нужны тут, мол, и так хорошо…

Баб-Лиза растерялась, не поняла. Но спрашивать не стала, вечера их ждали долгие. Расскажет.

  • Да подарки эти их еще, – резко вскрикнула соседка. – То с конфетами, то колбасы несут…
  • Да ладно, – удивилась баб-Лиза, – прямо сумками несут?
  • Сумками, подтвердила Анна, догрызая второе яблоко. Держала дольки двумя руками, как хомячок. Манера есть передними зубами усиливала это сходство с грызуном.

Елизавета Пална встала, подошла посмотреть в окно. Штора была простая, без буфов. За окном лежал снег.

  • Да не хочу я с ними жить, – возмущалась бабка, ей было неважно, смотрит ли на нее новая соседка. – Как ужиться, совсем потеряли страх. Привел себе эту… Как к себе домой пришла, нахалка. Я ее сразу возненавидела, змеищу. Так и знала, не уживемся мы…

Баб-Лиза с невесткой ладила, а вот вместе пожить не довелось. Прислушивалась:

  • Домой зовут, ты не думай, что это они меня выжили, – заверила Анна. – Сама я ушла оттуда. Нужны они мне, жить с ними, – кипятилась она.

Соседка задумчиво кивала, думала о своем.

Что не поехала в Канаду, а надо было. Побоялись, трудно будет, отложили на потом. А теперь что, двадцать лет прошло с лишним. Правнуки скоро будут, какая уже Канада.

А соседка затормошила вдруг: давай-ка поспешим, обедать скоро.

Они перевязали платочки, причесались, стряхнули невидимые крошки.

В коридоре было пестро от старушечьих халатиков и пижам. Но раздражения никто не вызывал: все причесанные, все в чистом.

Никто не кричит, не ругается. Беседуют о своем, мирно шагают в столовую. Разбрелись по парам, похоже, как живут, так и обедают вместе.

Новые подружки тоже шли чинно, правда, молчали. Новоприбывшая осматривалась, не спешила. Соседка ее понимала, поэтому тоже сбавила шаг. Елизавета Павловна уже видела дверь столовой, накрытые столики – и прибавила ходу, ей было интересно. А соседка вдруг остановилась, и Елизавету за руку придержала:

  • А ну, стой. – Она затихла, начала оглядываться. Похоже было, словно кот нюхает воздух из окна.
  • Ну, стою, – с недоумением произнесла бабушка Лиза. Ей хотелось попробовать обед, она заранее жалела, что может остыть. Она смотрела, как принюхивается соседка, и тоже начала водить носом.

В воздухе пахло жареным минтаем. Этот рыбный густой дух забивал и вездесущую хлорку, и елку, и даже горошницу на первое. Рыбу бабушка любила, особенно, когда корочка. Тут пахло такой, поджаренной с корочкой. Она посмотрела на спутницу, а та повеселела:

  • Мандаринами пахнет!

Теперь и баб-Лиза различила нежную цитрусовую нотку в воздухе.

  • Пахнет, – подтвердила она радостно.
  • Стой тут, я сейчас…

“В туалет, что ли?” – подумала Елизавета, но спрашивать не стала. А соседка вернулась через пару минут, довольная, подтвердила, мол, привезли мандарины, точно!

Столик на четверых стоял у окна, за ним уже сидели старушки из соседней комнаты.

На стол принесли суп-горошницу, жиденькую до прозрачности.

Потом минтай появился, в корочке.

На стаканчике с киселем лежал пирожок.

Баб-Лиза вспомнила, как ее пугали голодом в стардоме, повеселела. Нормальная еда. Пирожок не влезет, можно с собой взять.

Анна сморщилась:

  • Мандарины-то где?

Соседки насторожились, но продолжили есть молча. Анна ждала раздатчицу и говорила:

  • Наверное, на праздник привезли. Позднее дадут. Ангелина всегда что-нибудь праздничное привозит, уважительная… Они в кладовке, там сильнее всего пахнет, я сходила…

Обратно старушки шли через кладовку вместе. Вчетвером нюхали воздух, словно коты из форточки. Но гадать было нечего, теперь только ужина ждать.

После обеда хотелось прилечь, бабушки сложили покрывала, прилегли.

  • Хорошо-о-о, – сладко зевнула Анна Максимовна. – Дома-то разве так полежишь? Она ж мне говорит, мама, лежите. А сама разве чашки добела вымоет? Тарелки снизу жирные оставляет, всему надо учить. А я – лежи? Я ж говорила, вместе на кухне две бабы только скандалить могут, а хозяйки ни одной нет.
    Теперь вон ходят, прощения просят. То с конфетами, то с котлетами. Нужна мне их колбаса. Сегодня опять припрутся, помяни мое слово…

Баб-Лиза не спорила, навещают – и хорошо.

После тихого часа бабули пошли в холл, к телевизору. Дружно смотрели мультики, потом пошло время ретро-песен, потом старые выпуски КВН. Баба Лиза от телевизора отвыкла, дома не включала. И теперь взгляд прилипал к экрану с непривычки. К счастью, соседка снова дернула ее за руку.

Посмотрела значительно, подмигнула, напоминая об ужине. Вспомнился нежный цитрусовый запах.

Ужин

Столовая настолько сияла от непривычного яркого цвета, что хотелось зажмуриться. На каждом столике лежали оранжевые шары, благоухавшие югом и праздником.

  • Ну вот же, я же чуяла! – воскликнула баб-Аня и припустила к столу.

Бабульки расселись, когда заведующая вышла в середину столовой и похлопала. Бабушки захлопали в ответ, больно уж ладненькой и нарядной выглядела их начальница. В модном платьице, с бусиками, сережками-снежинками, она уложила волосы в прическу, накинула на шею мишуру. Речь была короткой, но искренней:

Здоровья!

Долгих лет!

Интересных хобби!

Бабушки даже прослезились.

А потом принесли молочную кашку, чай с булочкой. Мандарины не ели, бабушки решили забрать их с собой. Растянуть удовольствие.

Чистили фрукты, когда стемнело. Шкурку бросали в тумбочки, пусть высохнет и пахнет., можно даже в чай бросать. Или подержать кусочек во рту, насладиться непривычным вкусом.

А пока еще праздник: раскусывать дольки, взрывающиеся брызгами сока во рту.

На новом месте баб-Лизе не спалось. “Приснись жених невесте…” вспомнила она старинную присказку. Повертелась на неудобной подушке, пригрелась. Задремала.

Снились ей новые знакомые и старый дом, снились косые дожди Канады, о которой сын пел перед отъездом.

Снилась заведующая в нарядном платье и с мишурой. Может, снился и жених, только баба Лиза не поняла. Заерзала среди ночи, какая же все-таки неудобная эта подушка…

На соседней койке вскинулась соседка:

  • Что, не спишь?
  • Не сплю…
  • Так вот я и говорю им, не стыдно ли так с матерью? – завела бабуля шарманку, – То жить со мной невозможно, мать им помешала. В собственном доме помешала! Привел голодранку-неумеху, о матери забыл. А теперь таскаются, гостинцы волокут. То колбасы принесут, то конфет. Пропади они с этими гостинцами. Сегодня вот не явились, так завтра припрутся, погоди… А я скажу, шли бы вы со своими пряниками…

Бабушка выговорилась, снова задремала. Новая соседка прислушивалась: спит. Сладко и спокойно, словно после исповеди. Она и сама засыпала уже, но протянула руку, подержала в пальцах апельсиновую корочку, ощутила черный ромбик, что лепят на каждый фрукт предприимчивые марокканцы. Понюхала сладко пахнущую ладонь и положила шкурку рядом на тумбочку, чтобы в спальне подольше пахло праздником.

Угнездилась привычно на новой подушке и снова задремала. Утро скоро. Интересно, что дадут на завтрак?

Бабушке было настолько одиноко, что дом престарелых показался спасением. Переехала