Не так уж сложно творить чудеса, волшебниками не рождаются

  • У елки нарядной зеленые иглы тугие.
    А сказки волшебные будут зимою другими.
    В них зайки и волки подружатся, холод отступит,
    Олени промчатся стрелою и утро наступит…

Дедушкины стихи Олежка любил больше тех, что задавали учить в школе. Петр Гаврилович сочинял их, чтобы ребенок ощутил домашний уют, чтобы ему было, чем заняться. Он даже сказки ему готов был сочинять. Совсем еще молодой, суровый по характеру, сам мог бы жениться и иметь сына-первоклашку, ему и пятидесяти не было еще. Сотрудницы на работе вешались, особенно одна… Но сердце таяло при одном взгляде на внучка.

  • Олежек, я ведь приду утром. Приду с работы, и будем подарки смотреть.
  • Утро наступит, – понятливо кивнул мальчик. – Ты иди, дед, скорее, тогда скорее будем смотреть.
  • А где подарки будем смотреть?

Мальчик кивнул на елку, там…

  • Олежка, ты не бойся ничего, договорились? Спи сладко, бабуля рядом, елочка тебе будет всю ночь светить. Красиво светит?

Но мальчик уже забрался под одеяло, ничего не ответил, спрятавшись с головой. Петр Гаврилович подождал немного, вздохнул. Работа сама себя не сделает.

  • Мама, – заглянул он в комнату к олежкиной прабабушке. – На дежурство поеду. С Наступающим тебя! – он обнял пожилую, но крепкую еще женщину, заторопился.
  • Ох, сынок, не помню ни одного года, чтобы ты не в больнице встречал. Ну хоть доживу я, чтобы за столом с тобой под куранты посидеть? Женился бы на Нельке, девка ради тебя на все готова…
  • Ты, мам, на пенсию намекаешь, что ли? Саму же не выгнать было, забыла, как мы с тобой на работе отмечали на бегу да с компотом?

Больница была недалеко, срочных вызовов не поступало. Петр Гаврилович ехал не спеша, любовался на украшения, – год от года они становились затейливее, наряднее. Людей было совсем мало, все уже собирались за столами, кто-то торопливо дорезал салаты, мясо доходило в духовках.

Небо было темно-синим, летели крупные, как в сказке, снежинки, таяли на лобовом стекле. И даже в машине пахло елкой, мандаринами и сладостями. Это Петр Гаврилович прихватил на работу. Новый год – жаркая пора для врача, но здорово, если есть возможность хоть мандаринкой перекусить.

Пока шел с парковки, проходил через холл, отвечал на поздравления. Сам желал счастья, хорошего нового года, снова счастья… Всем хотелось счастья. Даже елки выглядели торжественными и смущенными от волнения, словно школьницы в первый учебный день.

Чуда хотелось всем.

А как мечтал о нем Петр Гаврилович!

Надежды на чудо его лишил психиатр.

“Петр Гаврилович, вы же сами врач, прекрасно понимаете, как все работает. – Он еще сомневался, что хирург понимает все тонкости, но главное было очевидно. – Выглядит все так, словно у Олежки аутизм. Я вам даю направления, обследуйтесь, но чуда не произойдет.”

Дедушка верил: все беды из-за той аварии, в которой не стало сына. Скорее всего, мальчик испугался. А значит, со временем вернется в норму.

Ох уж эта авария, сломавшая жизнь семьи. Теперь на нее была вся надежда.

Но больничный психиатр уверен был: дело не в ней.

Жены, олежкиной бабушки и сына, олежкиного папы, уже четвертый год нет. Мальчик растет, как трава, сам по себе. И, как бы они не пытались отдавать его то в сад, то на развивашки, он сторонился остальных. Орал и визжал, если его пытались затащить в игру, в шумной обстановке сразу же приходил в ужас. Едва терпел школу.

Рос, но избегал и гостей, и друзей. Предпочитал сидеть в собственной комнате. Любил забраться в кресло с ногами, закрыть ладошками уши и что-то бормотать. А дед с ужасом смотрел на него, единственного наследника.

Может быть, ему действительно стоило жениться еще раз, как намекала мама. Желающих внимания медсестер хватало, кто-то родил бы… Но Петр Гаврилович все медлил…

Он вспоминал, как пытался справиться со странностями внука. Водил к психологам, покупал всякие игры для развития. Ему и сказки читали, и стихи. Сам стал сочинять, уже целая тетрадка накопилась.

Но мальчик даже не развертывал подарки.

Держал.

Клал на пол.

И забывал о них.

Мать мальчика кошмара не выдержала, ушла. Раньше докторов призналась себе: ребенок ненормальный. Странный. Сказала коротко:

  • Муж погиб. Я себя в вашем драгоценном склепе с этим уродом хоронить не хочу. И навещать не буду, уж простите. Хочу забыть этот кошмар, еще успею родить нормальных детей. А сидеть всю молодость со свекром, его матерью и этим ребенком я не намерена, чего мне ждать?

Петр Гаврилович только плечами пожал. Жена сына была старше, опытнее. Выходя за перспективного студента из меда со связями она не планировала становиться вдовой.

Дед просто забыл ее, как кошмар. Даже алиментов не требовал, им хватает.

Семья эта странная держалась на прабабушке. Крепкая еще женщина чуть за семьдесят – благо, в семье была традиция обзаводиться детьми как можно раньше, не давала расползаться горю. Упорно наряжала елку, красила яйца, таскала внука гулять… Ни разу не назвала Олежку больным. Но на брак сына намекала упорно. 48 – разве это возраст? Вон, хоть на Петросяна посмотрите…

Но Петр Гаврилович вспоминал о погибшей жене Марте.

Как она подкармливала бездомных кошек.

Какие розы у нее цвели на даче.

Ее обожаемого черного кота.

Цукаты новогодние.

Он хранил ее духи, засыпал, вдыхая аромат… Бывают браки, где любовь выгорает за пару лет, их чувства ровно горели до самой катастрофы.

Дежурство выдалось суматошным, но без трагедий: какие-то порезы, легкие отравления. Ушибы-переломы, конечно, сколько народу гулять идет нетрезвыми.

После дежурства домой не спешил, там еще спали. Решил выйти покурить, а потом посидеть немного с коллегами за столом. Нелька вон ради него дежурствами поменялась, всю ночь плечом к плечу. Он не женится. Но вежливым быть обязан.

У запасного выхода он достал сигарету, но поджечь не успел: черный кот бросился к нему под ноги. Топтался, мяукал, подбегал – и звал куда-то, оглядываясь.

“Черный, как у Марты моей”, – подумал Петр Гаврилович.

И зачем-то пошел за котом.

И пришел к лежащей на обочине собаке. Кошка смотрела на человека, плакала, терлась о ноги. “Странно, – подумал мужчина, – из всех людей она выбрала именно хирурга…” Потрогал пса, живой.

Что случилось

Откуда было знать доктору, что недавно еще этот пес был залюблен, зацелован в нос. Что жил он душа в душу с хозяйкой, пожилой актрисой, с черным котом Мартином – и в доме был мир и лад.

С дисков звучала прекрасная оперная музыка, собирались гости, деликатно постукивали о чашки крохотные серебряные ложечки. Словно время остановилось в самой прекрасной своей поре: тут и бархатные шторы, и шляпка с перьями. Красивая старинная мебель передавалась по наследству…

Лабрадора хозяйка называла Шаляпиным, не смотрела на долгий перечень иностранных слов в родословной. Прозвище прилипло заслуженно: за основательный басистый лай. А как он любил подпевать и подвывать!

Особенно, если под настроение пела хозяйка. Та не ругалась, только трепала приятеля за уши, хохотала звонко, словно голос так и не сдался возрасту.

Тихое их счастье длилось бы вечно, если бы не скорая. Она увезла хозяйку насовсем.

Пес и кот ждали три дня, голодные, пока в квартире не появились люди. Когда-то они появлялись в этом доме, хозяйка с ними ссорилась – и они исчезали надолго. А теперь вот пришли надолго. А кота и собаку выставили на улицу.

Даже в подъезд не зайти, недоумевали друзья.

Они терлись во дворе, ждали, когда хозяйка вернется. Когда зазвучит оперная музыка, когда зазвенит серебро.

Страдали от холода страшно, особенно кот. Он погиб бы наверняка, если бы пес не гонял от него других собак. Если бы не ловил голубей. Впрочем, кот тоже таскал ему еду, он ловко прыгал в мусорные контейнеры, куда не мог забраться Шаляпин. А там чего только не находилось!

Последние недели они слышали там запах дома, и вообще не отходили от резных шкафчиков, от театральных нарядов, от запаха родного человека. Может быть, хозяйка придет сюда за своими вещами,

Из окна вдруг зазвучала знакомая музыка. Пес и кот тут же уселись под окном, ждали: на середине этой арии хозяйка всегда начинала подпевать. Вот сейчас, вот сейчас она запоет. И можно будет залаять в ответ, дать о себе знать. Чтобы вышла и пустила домой, чтобы поняла: не уходили, ждали.

  • Да выключи ты уже эту хрень похоронную! – Мужской голос кричал что-то про тещу, заевшую лучшие годы, про мать-дура и дочь такая же… А потом из окна понеслись звуки музыки, как в соседнем кафе. Туда пес с котом порой ходили подкрепиться, в мусорном баке появлялись мясные обрезки и не съеденные посетителями котлеты.

От разочарования Шаляпин взвыл. Возмущенно, обиженно…

  • И псина такая же придурковатая, не уберется никак, – раздалось в окне. – Сейчас ты у меня наконец-то свалишь отсюда!

Что-то упало к ногам животных через форточку. Они отпрянули, потянулись обнюхать – и тут петарды начали взрываться…

Перепуганный лабрадор кинулся бежать со всех ног. Оказался на дороге, новогодней, пустой… Но какая-то машина отбросила его на обочину…

Шаляпин смотрел на черного кота, на его огромные глаза: догнал, не бросил. Смотрел на него сверху и удивлялся: уменьшается. Смотрел на дом, в котором так счастливо жил, на дорогу, он взлетал все выше, а родной город сжался в точку и пропал.

Шаляпин очнулся в лесу. Чистом до прозрачности. Тут пахло росой, вода в ручье, бабочки, за которыми он начал гоняться. Он не чувствовал голода, не ощущал боли…

  • Что за лес такой, – удивился пес. И где Мартин?

Пса окружили другие собаки, коты, Мартина не было. “Не догнал” – понял пес.

А звери рассказывали: когда умирает любимое животное, ему желают попасть на радугу. Вот она, радуга, созданная искренними пожеланиями любящих хозяев. Тут ни боли, ни голода, ни страха. Только счастье.

  • Какое уж тут счастье, – удивился пес, – без хозяйки-то?
  • Тебе еще рано на Радугу, – он вдруг рассмотрел и хозяйку. Она целовала его в нос, как когда-то давно. – Тебе еще нужно кое-что сделать дома.

Пес опять недоумевал: вот ведь она, потерянная хозяйка, а значит и дом его здесь.

Но женщина пригрозила ему пальцем:

  • Ты пес. А значит, тебя послали на землю любить и беречь. Береги, как меня. Я тебя подожду. Мы увидимся…

Полевой госпиталь Петр Гаврилович развернул прямо в машине: возможности таскать пса у него не было. Да и кто бы дал ему попасть в стерильные человеческие операционные?

Коллеги подкинули перевязочного материала, активистка Нелька гуглила ветеринарные нюансы прямо в процессе и с кем-то созванивалась.

Операция прошла успешно.

Раны вычищены.

Кровотечение под контролем.

Перелом удалось собрать.

Он так и приехал домой, в собачьей крови, с лабрадором в руках, рядом Нелька с котом.

  • Мам, найди Неле во что переодеться, потом сам в душ пойду!
  • Какой хорошенький котик, как у нашей Марты…
  • Ну пусть Мартин будет, мам…

Старушка засуетилась, косилась на пса. Волновалась за внука.

Устроил пса в ванной, помылся сам после Нели.

Пили чай в кухне тихонько, не хотели будить мальчика. Обсуждали, куда девать собаку, мало ли, как скажется такое общение на детской психике.

Они даже не заметили, как ребенок встал и пошлепал в ванную. Пока не услышали смех.

Взрослые крались на цыпочках, смотрели на малыша, а тот взахлеб разговаривал с собакой. Потом увидел Нелю, бросился к ней. Обнял за ноги:

  • Мама!
  • Олежек, это разве твоя мама?
  • Моя! Я всегда хотел, чтобы у меня был друг и чтобы была мама. А вы мне приносили коробки. Зачем мне коробки? Но бабушка вчера сказала, пусть поможет бог. И ты мне принес друга и маму.

Пес пошевелился и ребенок обнял его осторожно, чтобы не задеть гипс.

Шаляпина пришлось устроить в детской.

Мартин выбрал местечко рядом с бабушкой.

А Нелька и Петр Гаврилович рассуждали: если Олежке были нужны друг и мама, братишка точно не помешает…

Не так уж сложно творить чудеса, волшебниками не рождаются