— Нет, ты посмотри на нее, Женя! Она же вцепилась в твою московскую прописку мертвой хваткой!
Лариса Викторовна даже не сняла в прихожей норковую манто цвета «шампань», брезгливо оглядывая скромную съемную «однушку» сына, в которой теперь жила и Люда.
— Мама, прекрати, — устало сказал Женя, снимая ботинки. — Мы поженились. Это Люда, моя жена.
— Жена! — фыркнула Лариса Викторовна, цедя слово, как ругательство. — Нашел жену! Учителка из какой-то… Тьмутаракани! Без роду, без племени, без копейки за душой. Женя, я тебя умоляю, опомнись!
Люда стояла, вжавшись в стену у кухни. Ей, педагогу с красным дипломом, еще никогда не было так стыдно и унизительно. Она чувствовала себя мышью, которую пришла инспектировать породистая, холеная кошка.
Женя выпрямился. Его рост под метр девяносто и тяжелый, унаследованный от отца-военного взгляд, всегда действовали на Ларису Викторовну отрезвляюще.
— Мама. Я сказал: это моя жена. Ты пришла поздравить?
— Поздравить? — Лариса Викторовна рассмеялась, откидывая идеально уложенную седую голову. — С чем? С тем, что мой единственный сын, инженер с блестящим будущим, связался с этой… провинциальной простушкой?
Она, наконец, удостоила Люду прямым взглядом. Холодные голубые глаза прошлись по ней с ног до головы: по простому платью, по лицу без дорогой косметики, по рукам, которые только что мыли посуду.
— Я тебя «поздравлю». Я тебя из завещания вычеркиваю, Евгений. Всё. Никакой тебе квартиры на Тверской, никакой дачи в Серебряном Бору. Ничего.
Люда ахнула. Ей не нужно было это богатство, но сам факт был чудовищен.
— И не надейся, — свекровь снова впилась взглядом в Люду, — что ты его обманула. На свадьбу я вам, так и быть, сделаю подарок. Чтобы ты, деточка, знала свое место.
Подарком оказалась квартира в Люберцах. Не новая, в старой панели, но двушка. Лариса Викторовна вручила им ключи с таким видом, будто швыряла собаке кость.
— Вот. Живите. И чтобы я вас в Москве не видела. Особенно тебя, — она кивнула Люде. — В мою квартиру — ни ногой. Женя, если одумаешься и выгонишь эту… — она запнулась, подбирая слово, — приживалку, вернешься. А пока — прощай.
Они переехали. Квартира была запущенной, пахла старостью и пылью. Но Женя, засучив рукава, взялся за дело. Он менял трубы, клеил обои, чинил скрипучие полы. Люда отмывала кухню, вешала простые, но уютные занавески.
Они были счастливы. Впервые у них был свой угол.
— Людочка, не слушай ее, — говорил Женя вечерами, обнимая жену на стареньком диване. — Она… она всегда была такой. Властной. Считает, что все можно купить. А я люблю тебя. И мне плевать на ее Тверскую.
Люда верила ему. Она устроилась в местную школу, и ее сразу полюбили и дети, и коллеги. Она была прирожденным педагогом. Женя работал в проектном бюро. Жизнь налаживалась.
Но Лариса Викторовна не могла оставить их в покое. Она звонила.
Телефонный звонок раздавался обычно по вечерам, когда они ужинали. Женя видел номер и мрачнел.
— Да, мама.
— Ну что, Женя? — раздавался ядовитый голос в трубке, который Люда слышала даже на другом конце кухни. — Как там твоя «царевна»? Пельмени тебе хоть лепить умеет? Или только пюре из пакетиков?
— Мама, мы едим.
— Едите… А вот Анфиса… Помнишь Анфисочку? Какая девушка была! Умница, красавица, папа — владелец сети клиник. Она такие сырники пекла! А какие манеры! Не то что эта твоя… Мымра.
Женя сжал вилку так, что она согнулась.
— Мама. Я не буду говорить об Анфисе. И не смей оскорблять Люду.
— Оскорблять? Женя, ты дурак! Ты не видишь, что она тебя позорит? Она же двух слов связать не может в приличном обществе!
Женя молча нажал отбой.
— Что она хотела? — тихо спросила Люда, хотя знала ответ.
— Ничего, — отрезал Женя. — Ерунды. Ешь, остынет.
Но аппетита уже не было.
Через неделю Лариса Викторовна решила нанести визит. Она позвонила в дверь в субботу, в девять утра. Явилась «проверить порядок».
Люда открыла, еще сонная, в халате.
Свекровь, одетая с иголочки, в брючном костюме и с жемчужной нитью на шее, демонстративно провела пальцем в белой перчатке по раме зеркала в прихожей.
— М-да, — протянула она. — Грязища. Я так и знала, что деревенщина чистоту наводить не умеет.
— Лариса Викторовна, здравствуйте. Женя еще спит, мы…
— Спит? В девять утра? Довела мужика! Анфиса бы его в семь утра уже на пробежку подняла! А потом — свежевыжатый сок. А ты что ему даешь? Чай этот твой дешевый, «Майский»?
Она прошла на кухню, как к себе домой, открыла холодильник.
— Так. Колбаса «Докторская». Понятно. Овощей нет. Фруктов нет. Ты его отравить решила?
Люда стояла, бледная как полотно. В этот момент проснулся Женя. Он вышел на кухню, хмурый.
— Мама. Что ты здесь делаешь?
— Порядок проверяю! Ты посмотри, во что она твою жизнь превратила! Живете в свинарнике, едите отраву! Женя, я устрою тебе встречу с Анфисой. Она, кстати, еще не замужем. Ждет тебя, дурака.
Это было последней каплей.
— Вон, — тихо сказал Женя.
— Что? — не поняла Лариса Викторовна.
— Вон. Из. Моего. Дома. — Женя подошел к матери вплотную. Его голос был стальным. — Ты пришла сюда без приглашения. Ты оскорбила мою жену. Ты оскорбила меня. Я запрещаю тебе здесь появляться.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Лариса Викторовна, теряя свой аристократический лоск. — Да я эту квартиру…
— Эту квартиру ты нам подарила. Юридически — она наша. Так что будь добра, на выход. И не звони мне.
Он взял ее под локоть, аккуратно, но непреклонно развернул и выставил за дверь.
— Ты еще пожалеешь! — донеслось с лестничной клетки. — Приползешь ко мне! Оба приползете! Нищие!
Женя захлопнул дверь и прислонился к ней лбом. Люда подошла и обняла его со спины.
— Жень, может, не надо было так? Она же…
— Надо, Люда. Надо. С ней — только так. Иначе она нас сожрет.
Годы шли. Они не ползли. Они обустраивали свою люберецкую «двушку». Женя получил повышение, стал главным инженером проекта. Люда стала завучем в своей школе. Они смогли поменять старые окна, купили новую мебель. Жили они не богато, но достойно. И, главное, тихо.
Лариса Викторовна молчала. Женя слышал от дальних родственников, что она живет в свое удовольствие: курорты, подруги, выставки. Она так и не простила сына. А может, просто ждала, когда он «одумается».
Они почти забыли о ее существовании, вытеснили эту ядовитую часть своей жизни.
Люда сидела в учительской, проверяя контрольные работы. Конец четверти всегда был суматошным. В кабинете пахло пылью от мела. Ее коллега, Вера Игнатьевна, разбитная и острая на язык истеричка предпенсионного возраста, травила анекдоты.
— …А муж ей и говорит: «Дорогая, ты или борщ научись варить, или губы перестань качать, а то я скоро надувную куклу от тебя не отличу!»
Люда невесело усмехнулась.
— Что, Петровна, кислая? — Вера Игнатьевна пододвинула к ней вазочку с дешевыми карамельками. — Опять родители жалуются, что их чадо гениальное, а ты, змея, ему тройку ставишь?
— Да нет, Вер, — вздохнула Люда. — Личное. Старое вспомнилось.
— А, старое… — Вера Игнатьевна откинулась на стуле. — Старое — оно как старый ревматизм. Не болит, пока погода хорошая. А чуть что — ломит так, что выть хочется.
Она вдруг стала серьезной.
— У меня, Людок, тоже свекровь была — огонь. Царство ей небесное, конечно, но баба была — кремень. Пила из меня кровь ведрами. А я, дура молодая, всё ей доказать хотела. Что я и хозяйка, и жена, и специалист. А потом поняла.
— Что? — подняла глаза Люда.
— А ей не надо было, чтоб я хорошая была. Ей надо было, чтоб я плохая была. Понимаешь? Это люди такие. Вампиры. Им, чтоб жить, надо кого-то жрать. И чем ты лучше — тем им вкуснее. Ты ей — пирог, а она тебе — «пересолила». Ты ей — полы намыла, а она — «пыль в углах».
Вера Игнатьевна сунула карамельку в рот.
— И знаешь, что я сделала?
— Что?
— Перестала стараться. Вообще. Придет — а у меня пыль. «Ой, Марья Иванна, не успела!» Она мне — слово, а я ей — десять. Вежливо так, с улыбочкой. «Марья Иванна, а вам не кажется, что в вашем возрасте уже вредно так нервничать? Давление скакнет — инсульт хватит. Кто за вами бегать будет? Не я уж точно». Она поорала, поорала, да и заткнулась. Потому что вампир, он силу чует. Он жрет, пока ему позволяют.
Люда задумалась.
— Ты, Петровна, интеллигентная. Добрая. Это твой плюс и твой минус. Не позволяй себя жрать. Никому.
Этот разговор почему-то придал Люде сил. Она вдруг поняла, что все эти годы, даже в тишине, она боялась нового звонка, нового визита. А теперь… не боялась.
Прошло еще несколько лет. Жизнь вошла в спокойную колею.
Однажды, промозглым ноябрьским вечером, у Люды зазвонил мобильный. Номер был незнакомый, московский. Она нахмурилась, но ответила.
— Алло.
— …Людочка?
Люда замерла. Она не слышала этого голоса почти десять лет. Но он изменился. Пропал металл, властность, сарказм. Остался только слабый, дребезжащий, как надтреснутый колокольчик, шепот.
— Лариса Викторовна? — неуверенно спросила она.
— Людочка… помоги…
В голосе было столько отчаяния, что у Люды мороз пошел по коже.
— Что случилось?
— Я… я в больнице. Совсем одна. Все… все бросили. Женя… он же не простил?
— Лариса Викторовна, где вы? Какая больница?
— Пятьдесят вторая… Гематология… Людочка, мне страшно…
Люда смотрела в темное окно, где бился мокрый снег. В ушах стоял этот слабый, просящий, униженный голос. Голос женщины, которая пыталась ее уничтожить…
Люда вошла в квартиру тише обычного. Женя сидел на кухне, пил чай и читал что-то с планшета. Он поднял на нее глаза и улыбнулся.
— Устала? Вид у тебя… будто привидение увидела.
Люда села напротив. Она не умела врать мужу.
— Жень… Звонила твоя мама.
Улыбка мгновенно сползла с его лица. Он напрягся, словно приготовившись к удару.
— Что ей нужно? Деньги?
— Нет. Она в больнице. Пятьдесят вторая. Гематология. Голос… Жень, у нее очень плохой голос. Она просила о помощи. Сказала, что совсем одна.
Женя несколько секунд молчал, глядя в одну точку. Потом резко поставил чашку на стол.
— И что?
— Как «что»? Надо поехать. Узнать, что нужно. Может, лекарства, еда…
— Никуда ты не поедешь.
— Женя, но…
— Я сказал: нет! — он ударил ладонью по столу. Планшет подскочил. — Забудь! Забудь этот номер! Она нас унижала! Она тебя грязью поливала! Она вычеркнула меня из своей жизни!
— Но она болеет! Она одна…
— Это ее выбор! — Женя встал, его лицо пошло красными пятнами. — У нее куча денег! У нее были эти ее «подруги»! Где они все? Пусть нанимает сиделок! Десять сиделок! Пусть платит! Она хотела жить одна, в своей роскоши, презирая всех, — вот она и получила!
— Жень, нельзя так. Это же… это не по-человечески.
— Не по-человечески?! — закричал он. — А как она с тобой поступала — это по-человечески?! Когда она тебе в лицо говорила, что ты «деревенщина»? Когда она Анфису эту к нам тащила? Ты забыла? А я — нет!
Он схватил ее за плечи.
— Люда, я тебе запрещаю. Понимаешь? За-пре-ща-ю. Даже звонить ей. Она манипулятор. Она сейчас из тебя все соки выпьет, а потом опять смешает с грязью. Я не позволю ей снова причинить тебе боль.
Люда смотрела в его разъяренные, полные праведного гнева глаза. Она видела, что он делает это из любви к ней, из желания защитить. Он был прав. В каждом его слове была горькая, выстраданная правда.
Она кивнула.
— Хорошо, Жень. Как скажешь.
Он отпустил ее, тяжело дыша.
— Вот и правильно. Пусть сама. Сама.
Всю ночь Люда не спала. Она лежала, слушала мерное дыхание мужа и смотрела в потолок.
«За-пре-ща-ю».
Он был прав. Но…
Она вспоминала этот дребезжащий, испуганный шепот. «Мне страшно».
Она была педагогом. Она каждый день имела дело с детьми — злыми, добрыми, обиженными, жестокими. И она знала: нельзя отвечать жестокостью на жестокость. Нельзя добивать лежачего. Даже если этот лежачий — твой враг.
Вера Игнатьевна как-то сказала: «Милосердие — оно не для того, кого прощают. Оно для того, кто прощает. Чтобы самому человеком остаться».
Утром она сказала Жене, что ей нужно в школу, на педсовет, задержится.
Сама поехала в Пятьдесят вторую больницу.
Отделение гематологии пахло лекарствами. Люда нашла палату. Лариса Викторовна лежала у окна.
Люда ее не узнала.
От былой «королевы», блиставшей в мехах и жемчугах, не осталось ничего. На больничной подушке лежала иссохшая, совершенно седая старуха с огромными, запавшими глазами. Дорогая шелковая пижама висела на ней, как на вешалке.
— Лариса Викторовна? — тихо позвала Люда.
Старуха медленно повернула голову. Ее взгляд был мутным, но потом сфокусировался. В нем не было ни удивления, ни радости. Только тяжелая, беспросветная усталость.
— Пришла… — прошептала она. — Посмотреть, как я умираю? Злорадствовать?
— Я принесла вам бульон. Горячий. И творог.
Люда поставила сумку на тумбочку. На тумбочке стоял только стакан с водой и казенный пузырек с йодом. Никаких фруктов, никаких передач от «подруг».
— Не надо. Уходи.
— Вам нужно поесть, — Люда налила бульон в чашку. — Я помогу.
Она приподняла ее голову, поднесла ложку. Лариса Викторовна слабо отвернулась.
— Уходи. Скажи Жене, что я…
— Женя не знает, что я здесь, — спокойно сказала Люда, не меняя тона. — Он запретил мне к вам приходить.
Лариса Викторовна замерла. Она медленно повернула голову и всмотрелась в лицо Люды. В ее глазах впервые мелькнуло что-то похожее на живую эмоцию. Недоумение.
— Запретил? — переспросила она. — И правильно сделал. А ты… зачем пришла? Ты же… должна меня ненавидеть.
— Я вам поесть принесла, — повторила Люда, как ребенку. — Давайте.
И в этот раз Лариса Викторовна открыла рот. Она съела несколько ложек, потом откинулась на подушку.
— Спасибо… — едва слышно прошептала она. — Вода…
Люда поменяла ей воду, протерла лицо влажным полотенцем. Поправила подушку.
— У меня… пролежни, — пожаловалась старуха…
Люда нашла медсестру, дала ей денег. Та удивленно посмотрела на «ухоженную» палату, но деньги взяла. Люда купила в аптеке противопролежневый матрас и лекарства по списку, который нашла на тумбочке.
Она уходила, когда Лариса Викторовна уже дремала.
Так прошел месяц.
Люда жила двойной жизнью. Она врала мужу. Говорила, что взяла дополнительную нагрузку, что готовит детей к олимпиаде, что помогает Вере Игнатьевне с отчетами. Женя верил. Он был слишком поглощен своей работой и своей обидой.
Каждый день после школы Люда ехала в больницу.
Она кормила, мыла, меняла памперсы. Она слушала.
Лариса Викторовна сначала молчала. Потом начала говорить.
— Анфиса… эта дрянь… — шептала она однажды, когда Люда меняла ей капельницу (медсестры научили). — Вытянула из меня все, что могла. «На бизнес». Обманула. Исчезла.
В другой раз: — Подруги… Ирма, Тамара… Как только поняли, что денег не будет, что я слегла — ни одного звонка. Ни-ко-го.
Люда молча слушала эти исповеди. Она не сочувствовала. Она просто… делала то, что должна.
Однажды, когда Люда принесла ей свежие апельсины и чистую ночную рубашку, Лариса Викторовна взяла ее за руку. Ее рука была сухой и горячей, как песок.
— Людочка… Зачем ты это делаешь?
— Я же вам говорила. Женя не знает.
— Нет… Зачем ты? Я же тебе столько зла сделала. Я же тебя… ненавидела.
Люда посмотрела на нее.
— Я не знаю, Лариса Викторовна. Наверное, потому, что больше некому.
Старуха долго молчала, глядя в потолок. По ее иссохшей щеке медленно скатилась слеза.
— Я… я такая дура была. Такая… гордая, слепая дура. Все деньгами мерила. Роскошью этой… А в итоге…
Она сжала руку Люды.
— Женя — мой сын. Я его родила. Но роднее… роднее всех мне оказалась ты, Люда. Деревенщина… Простушка… А в тебе души и благородства больше, чем во всей моей московской «элите».
Люда ничего не ответила. Она просто поправила ей одеяло.
На следующей неделе Ларисе Викторовне стало хуже. Она почти не приходила в сознание.
Похоронили ее через три дня. Женя приехал на кладбище. Он стоял у свежей могилы, высокий, прямой, с каменным лицом. Не проронил ни слезинки. Люда стояла рядом, тихо плакала. Ей было жаль не ту властную женщину, а эту, слабую, одинокую старуху, которую она узнала в последний месяц.
Никого из «подруг» не было.
Через неделю им позвонил нотариус.
— Евгений Борисович? Людмила Петровна? Вам надлежит явиться для оглашения завещания покойной Ларисы Викторовны.
— Какое завещание? — нахмурился Женя. — Она меня всего лишила.
— Тем не менее. Вас ждут.
Они сидели в тихом кабинете с дубовой мебелью. Нотариус, пожилой интеллигентный мужчина, надел очки.
— Итак. Завещание. Составлено… — он посмотрел на дату, — месяц назад. Заверено мной лично в Городской больнице номер пятьдесят два. Покойная была в здравом уме и твердой памяти.
Женя усмехнулся.
— Читайте.
— «Я, Головина Лариса Викторовна… все мое имущество, движимое и недвижимое, включая квартиру по адресу город Москва, улица Тверская, дом… дачу в поселке Серебряный Бор… и все счета в банках… я завещаю…»
Нотариус сделал паузу и поднял глаза на Люду.
— «…моей невестке, Головиной Людмиле Петровне».
Тишина в кабинете стала оглушительной. Он открыл наследственное дело по (ст. 1113–1115 ГК РФ).
Женя медленно повернул голову к Люде. На его лице не было ни злости, ни радости. Только абсолютное, тотальное недоумение.
— Люда?
— Я… я не знала, Жень, — прошептала она. — Честно…
Нотариус продолжил, откашлявшись: — Здесь также личная записка. «Людмиле Петровне. В знак раскаяния. Прости, если сможешь. Ты единственный человек, который показал мне, что такое настоящее милосердие».
Они шли домой молча. Снег хрустел под ногами. Женя не смотрел на жену. Он смотрел прямо перед собой.
Уже у подъезда их дома в Люберцах он остановился.
— Ты ходила к ней.
Это был не вопрос, а утверждение.
— Да, — тихо сказала Люда, готовая ко взрыву.
— Ты ходила к ней каждый день.
— Да.
— Против моей воли. Зная, как я ее…
— Да, Жень.
Он долго молчал. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. На эту женщину в простом пуховике, уставшую, бледную.
Потом он шумно выдохнул, выпуская облако пара.
— Она лишила меня наследства, потому что я на тебе женился. А потом… она лишила меня наследства, потому что ты… оказалась тобой.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
— Вы обе оказались сильнее меня. Она — потому что смогла в конце признать, что была неправа. А ты…
Он подошел и обнял ее. Крепко, до хруста.
— А ты оказалась сильнее моей ненависти. Ты была права, а я нет. Прости меня, Люда.
Люда уткнулась ему в плечо. Весь тот страх, вся та ложь, вся та боль последнего месяца вышли из нее вместе со слезами.
Они стояли посреди двора, а вокруг шла обычная жизнь. Кто-то ругался из-за парковки, где-то лаяла собака.
У Люды в сумке лежали ключи от огромной, роскошной квартиры на Тверской. Ключи от жизни, которую она никогда не просила.
Как же странно иногда поворачивается судьба. Оказывается, настоящее богатство — это не счета в банках и не квартиры в центре столицы. А возможность заснуть ночью со спокойной совестью.
