— Так ведь я самая ужасная из невесток для твоей матушки! Вот сам и поезжай, подтирай ей слюни, а я больше туда ни шагу.
Алина бросила эту фразу, как гранату, в оглушительную тишину кухни. Она даже не повысила голос. Слова прозвучали буднично, холодно и оттого еще более жестоко. Стас, только что опустивший телефон на стол, вздрогнул, будто его ударили. Его лицо, и без того бледное, стало почти серым.
— Аля, ты в своем уме? — прошептал он, глядя на нее расширенными от ужаса глазами. — Ты слышала, что я сказал? У мамы инсульт. Она… она не говорит почти. Правая сторона обездвижена. Врач сказал, нужна сиделка. Постоянный уход.
— Вот и найми, — Алина скрестила руки на груди, впиваясь пальцами в предплечья. Ее поза была защитой, крепостью, которую она выстраивала годами. — У тебя же есть деньги. Или у нее. Она же так гордилась своими сбережениями, которые копила «на черный день». Кажется, он настал.
— Какие деньги, Алин? Ты издеваешься? Все ушло на лекарства, на врачей из частной клиники… Она в больнице сейчас, но ее выпишут через пару дней. Домой. И кто-то должен быть с ней.
— Кто-то, но не я, — отрезала Алина. Она смотрела не на мужа, а куда-то в сторону, на сиротливо мигающий индикатор посудомойки. Закончила цикл. Чистые тарелки. Чистая жизнь, которую она так старательно отмывала от чужой грязи. — Я для Тамары Игоревны — пустое место. Хуже. Я — та, что «увела ее мальчика», «раскормила до кабана», «не умеет готовить нормальный борщ, а не эту свою жижу». Я все эти годы была исчадием ада. А теперь я должна мчаться к ней, менять подгузники и ловить ртом ее благодарности? Нет уж. Уволь.
Стас обхватил голову руками. Его плечи поникли. Он выглядел раздавленным. Часть Алины, та, что все еще помнила его прежнего — веселого, легкого, влюбленного до одури, — на секунду дрогнула. Но потом она вспомнила.
Вспомнила их свадьбу. Тамара Игоревна, в своем лиловом платье, похожая на грозовую тучу, с поджатыми губами оценивала ее, Алину, с ног до головы. «Платье, конечно, скромненькое, — процедила она так, чтобы слышали все ближайшие родственники. — Но для сироты и такое — уже роскошь. Главное, чтоб человек был хороший. Хотя… откуда ж ему взяться, хорошему-то, без родительского пригляда?»
Алина тогда проглотила. Улыбнулась. Стас сжал ее руку под столом и прошептал: «Не обращай внимания, она просто волнуется».
Потом была их первая съемная квартира. Крошечная однушка на окраине. Но своя. Их гнездо. Тамара Игоревна приехала «на инспекцию» без предупреждения в субботу утром. Привезла с собой тряпки и чистящие средства, будто собиралась проводить дезинфекцию в чумном бараке.
— Ой, пыли-то, пыли! — ее палец в белой перчатке (она надела перчатку, Алина это запомнила на всю жизнь) прошелся по крышке пианино. — А ты, девочка, что же, не убираешься? Стасик мой привык к чистоте. У него от пыли аллергия может начаться.
И она начала хозяйничать. Переставила книги, отругала за «пылесборники» — милые Алине безделушки на полках, а потом открыла холодильник.
— Это что? — ее палец брезгливо ткнул в кастрюльку с супом. — Это ты так моего сына кормишь? Водичка одна. Где навар? Где мясо? Мужику мясо нужно!
Алина стояла посреди своей собственной кухни и чувствовала себя преступницей, которую поймали на месте преступления. А Стас… Стас снова взял ее за руку и сказал: «Мам, ну перестань. Аля прекрасно готовит». Но в его голосе не было металла. Была только усталая просьба. Он не защищал. Он просил оставить их в покое. Это разные вещи.
Самое страшное началось, когда они переехали в эту квартиру. Двушку. Подарок Тамары Игоревны. «Живите, дети, — сказала она тогда с великодушием королевы, дарующей подданным целое герцогство. — Только цените. Я ведь от сердца отрываю».
И с этого момента квартира перестала быть их. Она стала филиалом ее собственного дома. Она могла прийти в любой момент, у нее был свой ключ. «Я же по-тихому, проверить, все ли в порядке». Она переставляла мебель, пока они были на работе. «Так же светлее, деточка, ну что ты понимаешь!» Она выбрасывала их вещи. Однажды исчез любимый Стасов свитер — старый, растянутый, но такой уютный.
— Ой, да я его на тряпки пустила, — беззаботно сообщила она по телефону. — На нем же моль дырку проела! Что ему, в рванье ходить, моему мальчику?
Стас тогда впервые разозлился. Кричал на нее в трубку. Алина слушала и думала: «Ну наконец-то!». Но потом он повесил трубку, повернулся к ней и сказал с виноватой улыбкой: «Ну, она же как лучше хотела…»
И Алина поняла. Он никогда не изменится. Он всегда будет между двух огней, и всегда будет выбирать не ее сторону, а сторону «мира». Он будет гасить пожар, а не строить стену, чтобы защитить свой дом. Свой. Их.
И вот теперь. Финальный акт этой многолетней пьесы абсурда.
— Аля, я тебя умоляю, — голос Стаса вернул ее в настоящее. Он подошел и попытался обнять ее за плечи, но она жестко отстранилась. — Это всего на пару недель. Пока мы не найдем сиделку. Я буду приезжать каждый вечер. Помогать.
— Нет, — повторила она, и в ее голосе зазвенела сталь. — Я сказала нет. Это твоя мать. Ты ее единственный сын. Вот и выполняй свой сыновий долг.
— Но у меня работа! Важные переговоры на носу!
— А у меня, значит, не работа? — Алина горько усмехнулась. Она была успешным ландшафтным дизайнером, ее проекты ценились, у нее были сроки и обязательства. — Мои проекты могут и подождать, да? Я могу бросить все и превратиться в бесплатное приложение к твоей маме? Я не подписывалась на это, Стас. Ни-ког-да.
Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Будто все эти годы рядом с ним жила не мягкая, уступчивая Аля, а этот кремень.
— Я не узнаю тебя, — прошептал он.
— А я, кажется, только сейчас начинаю узнавать себя, — ответила она тихо. — И знаешь что? Мне эта новая я нравится гораздо больше.
Она развернулась и пошла в спальню. Открыла шкаф и достала дорожную сумку. Руки действовали сами, четко и слаженно. Футболки. Джинсы. Белье. Ноутбук. Зарядное устройство.
Стас вошел следом, остановился в дверях.
— Ты… ты куда? К ней? — в его голосе прорезалась слабая, отчаянная надежда.
Алина застегнула молнию на сумке. Посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.
— Я к подруге. Мне нужно подумать. Обо всем.
— Подумать? О чем подумать?! Аля, сейчас не время для этого! Мать при смерти!
— Она не при смерти, Стас. Ей просто нужен уход. И она его получит. От тебя. Или от сиделки. Но не от меня. Я в этом доме больше не прислуга.
Он бросился к ней, схватил за руку.
— Пожалуйста, не уходи. Давай поговорим. Спокойно.
— Мы говорили десять лет, Стас. Вернее, говорила я. А ты… ты просто просил меня потерпеть. Все, хватит. Я натерпелась.
Она попыталась высвободить руку, но он держал крепко. В его глазах плескалось отчаяние. И тут его лицо изменилось. Надежда угасла, и на ее место пришел страх, но другого рода. Липкий, животный.
— Алина, ты не можешь уйти, — его голос сорвался на шепот. — Ты не понимаешь. Ты просто не все знаешь.
Она замерла. Что-то в его тоне заставило ее замереть. Это была не манипуляция. Не попытка разжалобить. Это было что-то настоящее.
— Что я не знаю? — спросила она медленно.
Стас сглотнул. Он смотрел куда-то мимо нее, на стену, словно собираясь с духом для прыжка в пропасть.
— Эта квартира… Она не совсем наша.
Алина нахмурилась.
— В смысле? Твоя мама подарила ее нам. Есть дарственная.
— Нет, — он покачал головой, не глядя ей в глаза. — Нет никакой дарственной. Никогда не было. Она… она просто пустила нас пожить. Сказала, что оформит все позже. Когда… когда будет уверена в тебе.
Мир под ногами Алины качнулся. Десять лет. Десять лет она вкладывала в эту квартиру душу, деньги, силы. Она сама делала дизайн-проект. Подбирала мебель. Выбирала оттенок краски для стен в гостиной. Она считала этот дом своей крепостью. А оказалось… оказалось, она жила в чужом доме, на птичьих правах. И хозяйка этого дома теперь лежала парализованная, а ее единственный наследник смотрел на Алину глазами побитой собаки.
— То есть… — прошептала Алина, чувствуя, как ледяной холод сковывает ее изнутри. — Все это время… это был обман?
— Это была… подстраховка, — выдавил Стас. — Мамина. Она боялась… что ты меня бросишь и отберешь половину.
Алина рассмеялась. Тихий, сдавленный, истерический смех вырвался из ее груди. Она отобрала бы половину? Она, которая вложила в ремонт и обстановку денег не меньше, чем стоила половина этой проклятой квартиры?
— И это все? — спросила она, когда смех утих, оставив после себя горький привкус. — Ты меня шантажируешь квартирой? Думаешь, я испугаюсь остаться на улице и побегу ухаживать за твоей матерью?
Стас отчаянно замотал головой. В его глазах стояли слезы.
— Нет! Нет, не это главное! Аля, послушай! У мамы есть сестра. Двоюродная. Антонина. Они не общались лет тридцать, ненавидели друг друга. Но она единственная близкая родственница, кроме меня. И она уже знает. Ей кто-то из соседей позвонил. Она едет сюда. Из другого города. Если… если она приедет и увидит, что мать брошена, что сын на работе, а невестка сбежала… Она оформит опекунство. Она имеет на это право. И тогда… тогда она вышвырнет нас отсюда в ту же секунду. И она сделает это с огромным удовольствием. Понимаешь? Мы останемся на улице. Без всего. У нас есть только пара дней, пока она доберется…
Информация обрушилась на Алину, как бетонная плита. Сумка в руке вдруг стала неимоверно тяжелой. Подруга. Подумать. Какие глупости. Думать нужно было здесь и сейчас, и думать быстро. Десять лет она вила гнездо на ветке, которую в любой момент могли спилить. И вот пила уже коснулась коры…
— Ты врешь, — сказала она, но голос ее был неуверенным. Это было слишком чудовищно, чтобы быть правдой, и слишком похоже на Тамару Игоревну, чтобы быть ложью.
— Я бы хотел, — Стас опустил руки. Он выглядел как человек, который только что признался в самом страшном своем преступлении и теперь ждет приговора. — Она заставила меня молчать. Говорила, что это для нашего же блага. «Проверка чувств», — так она это называла. Я… я пытался с ней говорить, но ты же ее знаешь.
О, она ее знала. Тамара Игоревна, мастер многоходовых комбинаций, где призом всегда была она сама и ее спокойствие, а пешками — все остальные. И сейчас главная пешка, ее сын, стояла перед Алиной, раздавленная и жалкая.
Алина медленно поставила сумку на пол. Она не распаковывала ее. Просто поставила рядом, как напоминание о том, что путь к отступлению все еще есть. Но этот путь теперь вел в никуда. В ее ремонт, в ее дизайн, в стены, которые она лично красила, было вложено несколько миллионов. Деньги, которые она зарабатывала, пока Стас «искал себя» после очередного увольнения. Уйти сейчас — значило подарить все это гипотетической тетке Антонине.
— Два дня, — сказала Алина ледяным голосом. — У нас есть два дня, пока приедет эта… фурия.
Стас кивнул, не смея поднять глаз.
— Что мы будем делать?
Алина посмотрела на него. Взгляд был долгим, оценивающим. Как на нерадивого подчиненного, который завалил проект.
— «Мы»? — переспросила она. — Нет, Стас. Делать буду я. А ты будешь выполнять. Четко и без возражений. Потому что если ты хоть раз еще проявишь свою «сыновью любовь» там, где нужно проявить характер, мы окажемся под мостом. Ты меня понял?
Он снова кивнул.
— Во-первых, ты сейчас же едешь в больницу. Берешь на себя ночное дежурство. Ты должен быть там. Чтобы все врачи и медсестры видели убитого горем сына у постели матери. Во-вторых, завтра утром мы забираем ее домой. Я подготовлю квартиру. В-третьих, ты находишь лучшего нотариуса в городе и договариваешься о его визите на дом. Срочно.
Стас поднял на нее удивленный взгляд.
— Нотариуса? Зачем? Она же… не говорит почти.
— Она может кивать, — отрезала Алина. — Или моргать. Этого достаточно. Нотариус зафиксирует ее волю. Мы оформим дарственную. Прямо у ее кровати.
В глазах Стаса мелькнул ужас.
— Аля, она не согласится…
— Она согласится, — в голосе Алины не было ни тени сомнения. — Потому что альтернатива для нее — умереть под присмотром ненавистной сестры, которая первым делом выкинет на помойку все ее сервизы и фотографии «любимого Стасика». Ты донесешь до нее эту простую мысль. Доходчиво.
Она развернулась, не желая больше видеть его лица. План был циничным, жестоким, но единственно верным. Это была война. И она собиралась в ней победить.
Следующие сутки превратились в адский марафон. Пока Стас изображал скорбь в больничной палате, Алина превращала квартиру в операционный штаб. Она заказала многофункциональную медицинскую кровать, противопролежневый матрас, наняла медсестру для консультации по уходу. Она выдраила квартиру до блеска, до которого Тамаре Игоревне и не снилось. Из холодильника исчезли все «неправильные» продукты. На плите появился большой котелок с «наваристым» бульоном, который Алина заказала в дорогом ресторане. Дом должен был выглядеть как образец сыновней и дочерней любви. Безупречный, как алиби.
Утром они привезли Тамару Игоревну. Она была маленькой, съежившейся в инвалидном кресле. Левая сторона лица жила своей жизнью — глаз осмысленно смотрел, уголок губ кривился в подобии усмешки. Правая же была неподвижной маской. Из уголка рта тонкой ниточкой стекала слюна.
Алина, переборов брезгливость, взяла салфетку и аккуратно промокнула ей щеку. Тамара Игоревна посмотрела на нее. В ее единственном живом глазу плескался страх и непонимание.
— Здравствуйте, мама, — сказала Алина ровным, почти ласковым голосом. — Теперь вы дома. Мы о вас позаботимся.
Стас, который вез кресло, замер. Он смотрел на Алину с благоговением и ужасом.
Они разместили ее в гостиной, в новой кровати. Алина действовала четко, как хирург. Поменяла памперс, обработала кожу, переодела в чистую ночную рубашку. Она не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злорадства. Только холодную, звенящую пустоту и сосредоточенность на цели.
Вечером, когда медсестра сделала все необходимые процедуры и ушла, Алина села на стул у кровати. Стас стоял в дверях.
— Мама, — начала Алина тихо. — Нам нужно поговорить. Вы меня слышите? Если да, моргните один раз.
Веко медленно опустилось и поднялось.
— Хорошо. Вы знаете, что с вами случилось. Врачи говорят, восстановление будет долгим. Может быть, вы уже не сможете говорить и ходить, как раньше. Мы со Стасом будем за вами ухаживать. Но есть проблема.
Она сделала паузу.
— Ваша сестра, Антонина, едет сюда. Она хочет забрать вас к себе. Оформить опеку.
Единственный глаз Тамары Игоревны расширился от ужаса. Из горла вырвался хриплый, булькающий звук.
— Да, мама, — подхватил Стас, входя в комнату. Он наконец понял свою роль. — Она выкинет нас с Алей из квартиры. А вас… вы же знаете, как она вас «любит». Она просто ждет, когда…
Он не договорил. Но Тамара Игоревна все поняла. В ее глазу стоял животный страх.
— Есть только один способ это предотвратить, — продолжила Алина. — Вы должны подарить квартиру Стасу. Завтра придет нотариус. Он задаст вам вопрос. Если вы согласны, вы должны будете кивнуть. Вы поняли?
Она смотрела прямо в ее единственный зрячий глаз. И видела там борьбу. Ужас перед сестрой боролся с ненавистью к невестке, с нежеланием расставаться с последним рычагом власти. Это была ее последняя битва.
И она ее проиграла.
Медленный, едва заметный кивок.
На следующий день все прошло как по нотам. Нотариус, пожилой солидный мужчина, задавал простые вопросы. Тамара Игоревна послушно кивала. Ее рука, управляемая рукой Стаса, вывела на документе кривую закорючку. Когда за нотариусом закрылась дверь, Стас выдохнул и обнял Алину.
— Спасибо, — прошептал он. — Ты нас спасла.
Алина не ответила. Она смотрела на свекровь. Тамара Игоревна лежала с закрытым глазом. По ее щеке катилась слеза. Слеза поражения.
А через два часа в дверь позвонили. На пороге стояла худая, энергичная женщина лет шестидесяти с хищным лицом и цепким взглядом. Антонина.
— Ну, здравствуйте, голубчики, — пропела она, бесцеремонно входя в квартиру. — Где больная? Вещи ее собрали? Я ее к себе забираю.
— Здравствуйте, Антонина Васильевна, — Алина вышла ей навстречу, преграждая путь. — Проходите, чаю выпейте. Мама отдыхает.
Антонина окинула Алину презрительным взглядом, заглянула в гостиную. Увидела идеальный порядок, новую кровать, услышала ровное дыхание спящей сестры. Ее лицо вытянулось.
— Это что еще такое? — прошипела она. — Театр устроили? Я все знаю! Она вас ненавидит! Особенно тебя! — палец ткнул в сторону Алины.
— Она наша мама, и мы ее любим, — с мягкой улыбкой ответила Алина. — И мы будем о ней заботиться. У нас нанята медсестра, куплены лучшие лекарства. А Стас, как единственный сын, будет рядом.
— Сын-то единственный, да не единственный наследник! — взвизгнула Антонина. — Я в суд подам! Докажу, что вы ее в гроб свести хотите ради квартиры!
— Квартира тут ни при чем, — так же спокойно ответила Алина, доставая из папки копию дарственной. — Тамара Игоревна сегодня утром, в присутствии нотариуса, в полном сознании и здравой памяти, подарила ее своему сыну. Вот документ.
Антонина выхватила бумагу. Ее глаза бегали по строчкам. Лицо из красного стало багровым.
— Это… это подделка! — закричала она. — Она не могла! Я вас засужу!
— Попробуйте, — пожала плечами Алина. — Нотариус подтвердит ее волю. Соседи подтвердят, что мы образцовая семья. Врачи подтвердят, что мы обеспечиваем ей лучший уход. У вас нет ни одного шанса, Антонина Васильевна. Выпейте чаю и поезжайте домой.
Антонина смотрела то на Алину, то на стоявшего за ее спиной Стаса, то на закрытую дверь в гостиную. Она поняла, что проиграла. Бросив на стол скомканную копию, она молча развернулась и, хлопнув дверью так, что зазвенела посуда в шкафу, ушла.
В квартире повисла тишина. Стас подошел к Алине и снова попытался ее обнять.
— Все кончилось. Ты гений, Аля. Просто гений.
Она мягко, но настойчиво отстранила его руки.
— Нет, Стас. Все только начинается.
Он непонимающе посмотрел на нее.
— Что ты имеешь в виду?
— Завтра мы идем к другому нотариусу, — сказала Алина, глядя ему прямо в глаза. — И ты переписываешь эту квартиру на меня.
— Что? — опешил он. — Но… зачем? Она же наша!
— Она не наша. Она — моя, — отчеканила Алина. — Это моя компенсация. За десять лет лжи. За унижения. За то, что я только что спасла твою и свою задницу. Это цена твоего предательства. Ты переписываешь квартиру на меня. Мы нанимаем круглосуточную сиделку для твоей матери, оплачивать ее будем из ее пенсии и твоей зарплаты. А мы с тобой… мы соседи. До тех пор, пока я не решу, что делать с тобой. И с этой квартирой.
Она смотрела на него без ненависти. С холодной усталостью. В его глазах отражалось осознание. Он не просто спас квартиру. Он только что окончательно и бесповоротно потерял жену. Он выиграл битву за квадратные метры, но проиграл войну за свою жизнь.
Алина развернулась и пошла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Ей нужно было работать. Впереди было много проектов. И новая жизнь. Совсем одной. В своей собственной квартире.
