— Вещи собрала? Ключи на стол, и чтобы духу твоего здесь не было.
Вадим, бывший муж, стоял в прихожей, не снимая ботинок. Рядом, источая волну «Красной Москвы» и праведного гнева, застыла его мать, Тамара Павловна. Она даже не поздоровалась. Просто вперила в Марину победоносный взгляд, будто та не 25 лет была ей невесткой, а так, пыль на плинтусе.
Марина молча сглотнула. Вчера только получили свидетельство о разводе. Вадим торопил, говорил: «Так надо, Мариш, формальность, потом всё решим». Она и верила. А сегодня «потом» наступило.
— Вадик, как «собрала»? Куда я пойду? — голос сел, превратившись в жалкий писк.
— Это, милая моя, уже не мои проблемы, — лениво процедил он, осматривая стены, которые она же с такой любовью выравнивала. — Квартира моя. До-бра-чна-я. Ты здесь никто. У тебя неделя.
Тамара Павловна не выдержала: — Какая неделя! Совсем сына не жалеешь! Ему жить надо, семью новую строить! А ты тут расселась, королева! Сегодня же! Мы вечером со Светочкой придем обои выбирать!
Марина посмотрела на этого мужчину, с которым спала в одной кровати четверть века. На его холеное лицо, на дорогой кашемировый шарф, который сама ему подарила на последний юбилей. Он брезгливо отводил глаза.
— Поняла, — тихо сказала она. — Уйдите.
— Что-о? — взвилась свекровь. — Да ты…
— Уйдите, — повторила Марина, глядя Вадиму прямо в глаза. — Из моей. Квартиры. Уйдите.
Вадим хмыкнул, посчитав это истерикой. — Неделя, Марина. Иначе я просто сменю замки. Не усложняй.
Дверь за ними хлопнула. Марина осталась стоять посреди прихожей. В нос бил запах чужих духов, смешанный с родным запахом пирога, который она пекла с утра — по привычке, для него.
Она побрела на кухню. Села за стол, на котором стояла остывшая чашка с дешевым чаем — в последние годы Вадим говорил, что на хороший кофе у них «временные трудности». Старый гарнитур «Ольга», купленный ими по талону в девяностых, скрипнул. На полке сиротливо стоял сервиз «Мадонна», гордость Тамары Павловны, который та «одолжила» им на свадьбу и так и не забрала, но при каждом удобном случае напоминала, чтобы, не дай бог, чашку не разбили.
Марина вдруг поняла, что все 25 лет жила в ощущении, что она «в гостях». «У Вадика». «На его территории». Она, москвичка, прописанная у родителей, переехала сюда, в эту убитую двушку на окраине, к «перспективному» Вадиму.
Она мыла, скребла, клеила. Она тащила на себе сына, пока тот защищал диссертацию. Она работала на двух работах (бухгалтер в ЖЭКе и ночные смены в больнице), когда у него «не клеилось с бизнесом». А потом… потом он «расклеился». Появились деньги. Дорогие костюмы. И фитнес-клуб, где его ждала двадцатипятилетняя «Светочка» с идеальным прессом и полным отсутствием морщин.
Развод прошел тихо. Вадим был ласков. «Мариш, ты же умница. Сына мы вырастили, он в Питере. Нам делить нечего. Квартира моя, но я же тебя не выгоню. Просто формальность, чтобы Света не нервничала».
Она сидела на кухне до вечера. В голове стучало одно: «Никто».
Она вспомнила, как Тамара Павловна, приходя в гости, всегда брезгливо проводила пальцем по полке: «Пыльно, Мариночка. Не хозяйка ты. Не нашего полета. Вадику нужна другая…»
И вот, эта «другая» придет выбирать обои.
Марина заплакала. Слезы были горькие, злые. Она плакала не о муже — она оплакивала свою жизнь, положенную на алтарь этого вечного «у Вадика».
Она встала, подошла к старому книжному шкафу. Там, на нижней полке, за томами Мамина-Сибиряка, которые никто никогда не читал, хранились ее «сокровища». Старый, пухлый альбом с фотографиями и несколько папок.
Она достала одну. Синюю, еще советскую, с тесемками. На ней выцветшими чернилами было написано: «КВАРТИРА».
Марина развязала тесемки.
Она всегда была дотошной. Отец, старый военный инженер, вбил ей в голову: «Доченька, любой чих фиксируй на бумаге. Бумага не предаст».
И она фиксировала.
Вот квитанция от 1998 года. Продажа ее «бабушкиной» дачи в Подмосковье. Деньги, вырученные за нее. Большие по тем временам деньги.
Вот банковский перевод. Вся сумма — до копейки — переведена на счет «ИП Рогов Вадим Игоревич». С назначением платежа: «Добровольный взнос на развитие бизнеса». Она помнила — Вадику срочно нужны были деньги, иначе его «контора» прогорела бы.
А вот папка потолще. 2005 год.
Тогдашний «бизнес» Вадима снова прогорел. Зато у Марины умерла двоюродная тетка, оставив ей, единственной наследнице, свою однокомнатную квартиру в Тушино. Вадим и Тамара Павловна в один голос уговаривали ее продать эту «клоповную халупу».
— Зачем нам две квартиры, Мариш? — мурлыкал Вадим. — Мы лучше в нашей ремонт сделаем! Конфетку!
И она продала.
Вот договор купли-продажи. А вот…
Марина открыла вторую папку. «РЕМОНТ».
Она держала в руках то, о чем Вадим и его матушка давно забыли, считая это само собой разумеющимся.
Они жили в «добрачной» квартире Вадима. Это правда. Но в 2005 году они сделали не «ремонт». Они сделали «капитальную реконструкцию с перепланировкой». Они сносили стены (все было узаконено, Марина лично бегала по инстанциям). Они меняли гнилые деревянные перекрытия на бетонную стяжку. Они полностью меняли электрику, сантехнику, окна.
На все это ушли деньги от проданной ее теткиной квартиры.
Вот договор с прорабом. Вот чеки на стройматериалы, на паркет, на итальянскую плитку (Вадим тогда любил шикануть). Вот акты выполненных работ. И везде стояла ее подпись. И везде — выписки с ее счета, куда поступили деньги от продажи «халупы в Тушино».
Квартира, в которую Вадим ее привел, стоила, условно, пять копеек. Квартира, в которой они жили сейчас, стоила все сто рублей. И девяносто пять из них были ее.
Марина смотрела на эти бумаги. Слезы высохли. Руки больше не дрожали.
Она вспомнила, как Тамара Павловна тогда морщилась: «Зачем этот паркет? Дорого! Лучше бы Вадику на машину добавили!» А Вадим важно надувал щеки: «Я так решил. У меня должен быть дом, в который не стыдно партнеров привести».
Он приводил «партнеров». А платила она.
В груди вместо жгучей обиды начал закипать холодный, расчетливый гнев. «Никто?» — прошептала она. «На моей территории?»
Марина закрыла папку. Она пошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. На нее смотрела уставшая, 50-летняя женщина с потухшими глазами.
— Нет, — сказала она своему отражению. — Так не пойдет.
Она нашла в записной книжке номер, который не набирала лет десять.
— Алло, Лиза? Привет. Это Марина… Однокурсница твоя. Помнишь? У меня к тебе дело. Юридическое. Да, очень.
Елизавета Борисовна, в студенчестве «Лизка-Грыза», а ныне — один из лучших цивилистов Москвы, встретила ее в своем шикарном офисе с видом на Садовое кольцо. Она была полной противоположностью Марины — резкая, холеная, в безупречном брючном костюме, от нее пахло дорогим кофе и успехом.
— Так, — сказала она, выслушав сбивчивый рассказ. — Значит, серый волк решил съесть красную шапочку. Муж — козел, свекровь — ведьма, Светочка — бонус. Классика. Что ты от меня хочешь?
— Лиза, он меня выгоняет. Он сказал, квартира его, добрачная.
— И он прав, — отрезала Елизавета. — По закону, все, что до брака — его. Можешь, конечно, попробовать доказать, что 25 лет ему борщи варила, но суд это не впечатлит. Максимум — отсрочка на выселение.
— Но, — Марина положила на стол синюю папку. — Он кое-что не учел.
Елизавета лениво открыла папку. Ее глаза, скучающие секунду назад, начали сужаться. Она перебирала бумаги, ее ухоженные пальцы с идеальным маникюром порхали по квитанциям и договорам.
— Так… — протянула она. — Продажа твоей квартиры… Вложение в его квартиру… Перепланировка… Капитальный ремонт…
Она подняла на Марину глаза, и в них горел азартный огонек.
— А волк-то наш не учел статью 37 Семейного кодекса! — Елизавета рассмеялась. — «Имущество каждого из супругов может быть признано судом их совместной собственностью, если будет установлено, что в период брака за счет общего имущества супругов или имущества каждого из супругов… были произведены вложения, значительно увеличивающие стоимость этого имущества».
— То есть? — выдохнула Марина.
— То есть, дорогая моя, это не его квартира. Это ваша квартира! И ты сейчас пойдешь домой, — Лиза встала и прошлась по кабинету. — Ты ляжешь спать в своей кровати. А завтра мы подаем встречный иск. Не о выселении. А о признании этой квартиры совместно нажитым имуществом и ее разделе.
Она налила Марине коньяку из пузатого графина. — Пей. Тебе понадобится.
Марина пила. Коньяк обжигал, но придавал сил.
— Знаешь, — сказала Елизавета, присаживаясь напротив, — моя бабушка, старая казачка, говорила: «В доме, Лиза, мужик — это стены. А баба — это тепло и уют». Так вот, большинство мужиков забывают, что без печки и без крыши их «стены» — это просто груда камней. А ты, Марина, не просто «уют». Ты, оказывается, и цемент, и кирпичи, и бригада строителей. Ты — инвестор.
Марина вышла из офиса на ночную Москву. Она дышала полной грудью. Она не была больше «никем».
Когда она подошла к своей двери, она услышала из-за нее смех. Громкий, женский, и баритон Вадима. Они уже приехали «выбирать обои».
Рука Марины привычно потянулась к ключу. Она вставила его в замок.
Смех внутри оборвался.
Она открыла дверь. В прихожей, в ее прихожей, стоял Вадим и какая-то девица в короткой юбке, в руках у которой был рулон с образцами обоев. Рядом, сияя, стояла Тамара Павловна.
— Ты?! — взвилась свекровь. — Ты еще здесь?!
Марина молча прошла мимо них. Она сняла сапоги. Повесила пальто в шкаф. Затем повернулась.
— Вадим, — сказала она новым, ясным и стальным голосом, который она сама в себе не знала. — Я, пожалуй, останусь.
— Что?! — рявкнул он.
— Я. Остаюсь. Здесь. Это и моя квартира тоже. По закону.
Она посмотрела на бледную Светочку. — А вам, милочка, — Марина слегка улыбнулась, — я бы посоветовала присмотреться к этим обоям повнимательнее. Возможно, вам придется клеить их… у себя в съемной однушке. А теперь, будьте добры, все на выход. У меня голова болит.
Светочкины рулоны обоев с глухим стуком упали на пол. Тамара Павловна издала звук, похожий на скрип несмазанной телеги, и схватилась за сердце. Вадим из кашемирового мачо моментально превратился в багрового индюка.
— Ты что несешь?! Какая «твоя»?! — он шагнул к Марине. — Ты совсем с катушек слетела от горя?
Марина не отступила. Двадцать пять лет она его боялась — его плохого настроения, его молчания, его гнева. А сейчас страха не было. Была только холодная, звенящая пустота и правота.
— Статья 37 Семейного кодекса, Вадик, — спокойно сказала она, входя на кухню. Она демонстративно достала чистую чашку. — Можешь загуглить. Квартира была твоей. Но капитальный ремонт, который превратил эту хрущевку в то, что ты сейчас пытаешься отдать… ей, — она кивнула на Светочку, — был сделан на деньги от продажи моей квартиры.
Она налила себе воды.
— Все чеки, договоры и выписки у моего адвоката. Завтра ты получишь досудебную претензию. А потом — иск о разделе имущества.
На кухне воцарилась тишина. Было слышно, как гудит старый холодильник.
Первой опомнилась Тамара Павловна. Она поняла, что «Красная Москва» и праведный гнев не работают. Она сменила тактику.
— Мариночка! — запела она фальцетом, кидаясь к ней. — Доченька! Да что ж ты удумала? Какой суд? Мы ж родные!
Марина отстранилась от ее объятий.
— Тамара Павловна, вы же сами пять минут назад сказали, что я «никто». Родные так не поступают.
— Да это я сгоряча! — замахала руками свекровь. — Вадик, ну скажи ей! Мы же… мы же тебе не чужие! Ты подумай, какой позор! Судиться!
— А выгонять меня, после 25 лет брака, на улицу — это не позор? — тихо спросила Марина.
— Так кто ж тебя выгонял! — Вадим, наконец, нашел голос. — Мы бы тебе… сняли что-нибудь. Комнату.
Марина рассмеялась. Сухо, коротко.
— Комнату? За два миллиона, вложенных в ремонт, и двадцать пять лет жизни? Вадик, ты либо очень щедрый, либо очень плохо считаешь.
Она посмотрела на Светочку, которая испуганно жалась к стене.
— Милочка, у вас, кажется, рулоны раскатились. Непорядок.
Светочка, поняв, что представление окончено, а она здесь явно лишняя, пискнула:
— Вадик, я… я в машине подожду.
И выскользнула за дверь.
— Вот, — констатировала Марина. — И обои не выбрала. А у вас, Тамара Павловна, кажется, давление. Присядьте. Валерьянки вам не предложу. Кончилась.
— Ты… ты… змея! — прошипела Тамара Павловна, поняв, что спектакль «родная кровь» провалился. — Пригрели на груди!
— Змеи, Тамара Павловна, не делают евроремонт. Они обычно только шипят. А теперь, будьте добры. Мне нужно отдохнуть. Перед судом.
Вадим понял, что это не истерика. Это была война.
— Ты пожалеешь, Марина, — прорычал он. — Я тебя по миру пущу! У меня лучшие адвокаты!
— А у меня — правда, — сказала Марина. — И Лизавета Борисовна. Закройте дверь с той стороны.
Следующие три месяца были адом.
Вадим и Тамара Павловна развернули полномасштабную кампанию. Они обзвонили всех родственников. Марине звонила троюродная тетка из Сызрани и, плача, умоляла «не позорить семью». Звонил сын.
— Мам, ну зачем? Папа же… он не такой. Может, вы договоритесь? Мне стыдно.
— Стыдно, сынок, — жестко отвечала Марина, — должно быть твоему отцу. А мне стыдиться нечего. Я борюсь за свое.
Елизавета Борисовна была скалой.
— Так, спокойно, — говорила она на очередном сеансе «психотерапии» в ее офисе. — Они давят на вину. Классика. Ты «плохая жена», «неблагодарная», «мстительная». Твоя задача — не слушать. Твоя задача — пить витамины и ходить на фитнес.
— На фитнес? — удивилась Марина.
— Обязательно. Ты должна быть в форме. В суде ты должна выглядеть не жертвой, а победительницей. И кстати, купи себе новое платье. Бежевое. Судья — женщина в возрасте. Она оценит.
Адвокаты Вадима были действительно хороши. Они пытались доказать, что чеки — подделка. Что деньги Марина дала «в долг» и срок исковой давности прошел. Что ремонт был «косметический».
Назначили судебную экспертизу. Эксперт, сухой старичок в очках, два часа ходил по квартире, стучал по стенам, цокал языком, сверяясь с планами БТИ «до» и «после».
В день суда Марина надела новое бежевое платье. Елизавета Борисовна была в черном, как пантера.
Вадим пришел со своим адвокатом. Он выглядел похудевшим и злым. Светочки рядом не было. Тамара Павловна сидела в коридоре, метая в Марину молнии.
Суд начался. Адвокат Вадима красиво говорил о «священном праве собственности» и «потребительском экстремизме бывшей супруги».
Потом встала Елизавета.
— Ваша честь, — начала она тихо. — Мы не оспариваем, что квартира была приобретена ответчиком до брака. Мы говорим о другом. Мы говорим о том, что в 2005 году моя доверительница, продав личное имущество, вложила… — она сделала паузу, — …два миллиона триста сорок тысяч рублей в капитальную реконструкцию этого объекта.
Она положила на стол заключение экспертизы.
— Согласно заключению, произведенные работы — снос и возведение ненесущих стен, полная замена коммуникаций, замена деревянных перекрытий — являются капитальным ремонтом. В результате этих вложений, стоимость квартиры, согласно тому же заключению, увеличилась на 180%.
Судья подняла очки.
— Ответчик, вы признаете факт получения денег от продажи квартиры истца?
— Я… — Вадим запнулся. — Она сама мне их дала! На бизнес!
— На бизнес? — оживилась Елизавета. — Очень интересно. Но вложены они были почему-то в ремонт вашей квартиры. И в то же самое время, согласно выпискам, вы покупали себе автомобиль. Видимо, бизнес так процветал, что на ремонт у вас денег не хватило?
Вадим молчал. Он понял, что попал.
Елизавета добила:
— Моя бабушка, Ваша честь, говорила: «Если мужик думает, что он глава семьи, пусть сначала попробует без жены хотя бы борщ сварить, не то что ремонт сделать». Моя доверительница 25 лет варила борщи, растила сына и, как мы видим, делала капитальные ремонты. А теперь ответчик предлагает ей… комнату. Мы считаем это несправедливым. Мы требуем признать квартиру совместной собственностью и выделить моей доверительнице 1/2 доли в праве.
Суд удалился на совещание.
Марина сидела, сцепив руки. Ей было страшно. Вадим смотрел на нее с такой ненавистью, что, казалось, мог бы испепелить.
— Решение! — Судья читала быстро. —…Руководствуясь статьями 34, 37, 38 Семейного кодекса… суд решил: Иск удовлетворить. Признать квартиру… совместной собственностью супругов. Признать за истцом… право на 1/2 долю.
В зале повисла тишина. Тамара Павловна в коридоре громко охнула.
Вадим вскочил.
— Это… это беспредел! Я буду обжаловать!
— У вас есть на это право, — бесстрастно сказала судья.
…Они вышли из суда. Елизавета закурила прямо на крыльце.
— Ну что, инвестор? Поздравляю.
Марина дышала. Она не чувствовала радости. Она чувствовала облегчение.
Апелляция Вадима ничего не дала. Решение оставили в силе.
Квартиру пришлось продавать. Вадим бегал, как ошпаренный, пытаясь найти покупателя, который бы согласился на «серую схему», чтобы обмануть Марину. Но Елизавета держала руку на пульсе. Сделку провели через ее агентство, чисто, по рыночной цене.
В день, когда они получили деньги, Марина видела Вадима в последний раз. Он постарел лет на десять.
— Довольна? — прошипел он в банке. — Все разрушила.
— Я? — Марина посмотрела на него. — Это ты все разрушил, Вадик. В тот день, когда решил, что я «никто».
…Прошло полгода. Марина купила себе небольшую, но уютную «евродвушку» в новом доме. С видом на парк. Она сделала там ремонт — легкий, светлый, «для себя». Повесила на кухне смешные занавески с лавандой.
Сегодня у нее было новоселье. В гостях — только Лиза. Они пили хорошее итальянское вино, ели сыр и смеялись.
— Слышала новости? — сказала Лиза, подливая вина. — Светочка твоего бросила. Оказывается, он ей обещал не только обои, но и Мальдивы. А с половиной квартиры Мальдивы не светят.
— А он?
— А он живет с мамой. Тамара Павловна сдала свою квартиру, чтобы гасить кредиты, которые он набрал на «лучших адвокатов». Так что теперь она ему каждый день выговаривает, какую змею он пригрел. Только теперь эта змея — она.
Марина улыбнулась.
— А мне его даже не жаль.
— И правильно, — кивнула Лиза. — Жалость — плохой советчик.
Марина подошла к окну. Внизу, в парке, гуляли мамы с колясками. Пахло весной и свежестью. Она смотрела на новую жизнь. Впервые за 25 лет она была не «при Вадике», не «невесткой», не «мамой». Она была просто Мариной. И это было чертовски хорошо.
