— Нет, ну ты посмотри на нее! Сидит, королева! А мы тут, значит, убиваемся!
Голос золовки, Зои, резанул Марину по самому сердцу, выдернув из вязкого, тупого оцепенения. Сорок дней. Сорок дней, как не стало Паши.
Она сидела за столом, заставленным остатками поминального обеда. Холодные блины, сиротливо желтеющая кутья, надкусанные пирожки. В воздухе висел тяжелый запах корвалола и дешевой водки, которую притащил деверь, Славик. Родня мужа — свекровь Светлана Борисовна, Зоя и Славик — уже не стеснялись. Скорбные маски были сброшены вместе с уличной обувью в прихожей.
— Зоя, перестань, — вяло отмахнулся Славик, наливая себе еще. — Человек горюет.
— Горюет она! — фыркнула Зоя, женщина лет сорока пяти, с цепкими, вечно оценивающими глазками. — Все мы горюем! Пашенька нам не чужой был! Только ей, значит, трехкомнатная квартира в центре, а нам — ипотеку до пенсии тянуть?
Марина подняла голову. Тяжелые веки, опухшие от слез, с трудом открылись.
— Что, Зоя?
— Что слышала! — напирала та. — Квартира! Паша тут жил, прописан был. Значит, доля его есть. А мы — наследники!
Светлана Борисовна, до этого молчавшая и утиравшая сухие глаза мятым платочком, тут же подхватила:
— Мариночка, доченька… Мы же не чужие. Пашенька… он же всегда хотел, чтобы по-справедливости. Чтобы нам помочь. У Славика дети, ипотека эта… Зое тоже надо расширяться.
У Марины зашумело в голове. Помочь? За счет ее квартиры?
— Светлана Борисовна… — тихо начала она, сжимая ледяные пальцы. — Эта квартира… она моя. От родителей. Паша к ней…
— Как это «не имеет»?! — взвилась Зоя, перебив ее. — Он тут ремонт делал! Он душу вкладывал!
Марина помнила этот «ремонт». Десять лет назад Паша лично прикрутил новый смеситель в ванной. А «вкладывание души» заключалось в пролеживании дивана перед телевизором. Она любила его, любила сильно, прощая эту мягкотелость, эту неспособность противостоять матери и сестре. Но сейчас… сейчас они плясали на его свежей могиле.
— Он тут жил двадцать лет! — не унималась свекровь. — Я сына своего тебе отдала, здорового, красивого! А ты… ты его в гроб вогнала своими диетами!
Это был удар ниже пояса. У Паши было слабое сердце, и врачи строго-настрого запретили жирное и алкоголь. Марина, как могла, пыталась удержать его, но родня… О, эта родня! Каждый их визит заканчивался обильной кормежкой, «настоящей, жирной, не то, что твоя трава», и тайком пронесенной в кармане Славкиной куртки бутылкой.
— Уходите, — прошептала Марина.
— Что?!
— Уходите. Пожалуйста.
— Ах, вот ты как! — Светлана Борисовна схватилась за сердце, но глаз не отвела. — Выгоняешь?! Мать?! Ну, погоди, Марина. Мы это так не оставим. Есть суд! Мы докажем, что ты его изводила!
Они ушли, громко хлопнув дверью, оставив после себя грязную посуду и тошнотворный запах лицемерия. Марина опустилась на стул. Сил не было даже плакать. Она просто смотрела на Пашин портрет. «Пашенька, — шептала она, — ну как же так? Как они могут?»
Следующие несколько дней прошли как в тумане. Она почти не ела, механически отвечала на звонки с соболезнованиями и пила клубничный чай с мятой, который казался горьким, как полынь. А потом она заболела. Настоящий грипп, с температурой под сорок, ломотой во всем теле и кашлем, раздирающим грудь.
Она лежала в спальне, закутавшись в одеяло. Денег на дорогие лекарства не было — все сбережения ушли на похороны. Пашина родня, кстати, не дала ни копейки, хотя Зоя громче всех обсуждала, какой «дешёвый» гроб они выбрали.
В пятницу, часов в одиннадцать утра, она услышала, как в замке поворачивается ключ.
Марина замерла. Она никого не ждала.
Дверь тихо скрипнула. В прихожей раздались приглушенные голоса. Она узнала их сразу. Свекровь, Зоя и Славик.
«Зачем они пришли? — мелькнула паническая мысль. — Снова скандалить?» Сил на это не было. Она плотнее закрыла глаза, решив притвориться спящей. Может, увидят, что она болеет, и устыдятся.
Но они не спешили в спальню. Они прошли прямо на кухню, судя по звукам, и устроились там. Дверь на кухню была приоткрыта, а спальня находилась как раз напротив, через небольшой коридор. Слышимость в старой «сталинке» была идеальной.
— Мама, ты уверена, что она на кладбище? — это был нервный голос Славика.
— Уверена. Пятница. Она всегда по пятницам к Пашеньке ходит. Я за ней следила, — буднично отозвалась Светлана Борисовна. — Зоя, неси пакеты.
Что-то зашуршало. Пахнуло жареной курицей и… водкой. Опять.
— Ну, за помин! — голос Славика. Звякнули рюмки.
Марина похолодела. Они… устроили пир в ее доме, пока думали, что ее нет?
— Так, давай к делу, — жестко сказала Зоя после минуты молчания. — Мама, ты паспорт Пашкин забрала?
— А как же! И свидетельство о смерти, и о браке. Всё у меня.
— Отлично. Я тут навела справки у знакомого риелтора. Короче, схема такая. Квартира, как ни крути, ее добрачная. Тут не подкопаешься.
— Как это «не подкопаешься»?! — возмутилась свекровь. — А ремонт?
— Мама, не смеши. Этот смеситель и обои в коридоре — это не «неотделимые улучшения». Суд нас на смех поднимет.
Марина вцепилась в одеяло. Значит, они уже консультировались.
— И что теперь? — поник голос Славика. — Опять мы с носом?
— А вот и нет! — торжествующе сказала Зоя. — Добрачная-то добрачная. Но! Есть же еще наследство от тетки!
Марина замерла. Год назад умерла ее двоюродная тетка из Питера. Она оставила Марине небольшую, но очень приличную сумму на сберегательной книжке. Паша об этом знал, и, видимо, сболтнул своей родне.
— Тетка-то когда умерла? Год назад. А Пашенька когда? Месяц назад. Они были в браке? Были. А значит, — Зоя сделала театральную паузу, — всё, что получено в браке, — общее!
— Точно! — ахнула Светлана Борисовна. — Половина денег — Пашина! А раз он умер, его половина делится между нами!
— Не совсем, — охладила ее Зоя. — По закону, наследство и дарение — это личное имущество. Даже в браке.
— Тьфу ты! — в сердцах рявкнул Славик. — Опять мимо!
— Цыц! — шикнула на него Зоя. — Это если она докажет, что это наследство. А если деньги уже сняты и лежали, скажем, дома в тумбочке? Или переведены на общий счет? Это уже «совместно нажитое».
— А они сняты? — с надеждой спросила свекровь.
— А мы сейчас и посмотрим! — азартно сказала Зоя.
Марина услышала, как скрипнул стул. Они собрались… обыскивать ее квартиру?
— Зоя, это… это воровство, — испуганно пролепетал Славик.
— Рот закрой! — отрезала Светлана Борисовна. — Это не воровство, а мы свое забираем! У вдовы этой безутешной. Вся в черном ходит, а у самой, небось, кубышка под матрасом. Мы Пашеньку поминали? На стол тратились? Вот и компенсируем.
— Так, — командовала Зоя, — ты, Славик, иди в спальню. Посмотри в шкафу, в белье, под матрасом. Мама, вы — в зале, в стенке, в книгах. Я — комод в прихожей. Ищем сберкнижки, договоры, или просто наличку.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Руки затряслись. Она хотела вскочить, закричать, выгнать их… но тело не слушалось. Температура и слабость приковали ее к кровати.
Она услышала шаги. Тихие, воровские. Скрипнула дверь в зал. Потом шаги направились к ней.
Дверь спальни медленно, беззвучно открылась. На пороге замерла фигура Славика. Он испуганно оглядел комнату, затем на цыпочках подошел к шкафу.
Марина лежала, отвернувшись к стене, почти не дыша. Она слышала, как он открывает дверцы, как шелестит белье, как он запускает руку под подушки на диванчике у окна.
«Господи, какой позор… какой стыд…»
— Ну что там? — донесся шепот Зои из коридора.
— Нету тут… — так же шепотом ответил Славик. — Слушай, пошли отсюда. Мне не по себе. Как крысы…
— Цыц! Ищи!
Он подошел к кровати. Марина почувствовала его противный запах — смесь пота, водки и жареной курицы. Он помедлил, а потом… сунул руку ей под матрас.
Марина резко дернулась.
Славик отскочил, как ошпаренный, и тихо взвизгнул.
— Ты чего?! — зашипела Зоя из-за двери.
— Она… она тут! — залепетал Славик, пятясь.
В спальню тут же ворвались обе женщины. Светлана Борисовна и Зоя. Увидев Марину, лежащую в кровати, с горящими от температуры и гнева глазами, они замерли.
Первой опомнилась Зоя. Ее лицо не выразило ни стыда, ни смущения. Только досаду.
— А ты чего разлеглась? — нагло спросила она. — Думали, ты на кладбище.
— Вон, — прохрипела Марина.
— Что «вон»? — Светлана Борисовна тоже пришла в себя. Испуг на ее лице сменился привычной злобной праведностью. — Мы к сыну… к брату… на могилу собирались. Зайти проведать… А ты тут! Притворяешься!
— Вон! — уже громче повторила Марина, находя в себе силы сесть на кровати.
— Ах, притворяешься! — взвизгнула Зоя. — От нас спрятаться решила? Деньги теткины заныкала? Думала, мы не узнаем? А ну, отдавай Пашину долю!
— Какую долю? — Марина смотрела на них, и ледяная ярость вытесняла болезнь. — Какую долю, воры?
— Ах, мы воры?! — взревела свекровь. — Да я тебя! Я тебя по судам затаскаю! Ты, аферистка! Обманула моего сына! Женила на себе, квартиру его…
— Квартиру моих родителей! — крикнула Марина.
— …а теперь и деньги его заграбастать хочешь! Мы опеку над тобой оформим!
— Какую опеку? — не поняла Марина.
— А такую! — торжествующе заявила Зоя. — Ты же у нас «скорбящая». Не в себе. Мы уже справки навели. Соседей опросили. Ты из дома не выходишь, не ешь, плачешь. А теперь вот, «болеешь». Ты — невменяемая! А над невменяемыми что делают? Опекунство оформляют!
Марина смотрела на них, и не могла поверить. Это был какой-то сюрреалистический театр абсурда.
— Светлана Борисовна будет твоим опекуном, — продолжала Зоя, входя в раж. — А опекун что делает? Управляет имуществом! Мы тебя, так и быть, не в психушку, а в хороший пансионат сдадим. Подлечиться. А квартирой и деньгами будем управлять мы. Для твоего же блага.
Славик в ужасе смотрел то на сестру, то на мать.
— Зоя, мама… это… это ж статья, — пролепетал он.
— Рот закрой, идиот! — шикнула на него мать. — Всё по закону!
Марина медленно опустила ноги с кровати. Голова кружилась, но гнев давал силы. Она посмотрела на Зою, потом на свекровь, потом на забившегося в угол Славика.
— Значит, «по закону», — прошептала она.
Она встала. Шатаясь, подошла к комоду, на котором лежал ее телефон. Она взяла его в руку. И нажала кнопку «Стоп».
Они не сразу поняли.
— Что это? — насторожилась Зоя.
— А это, — Марина повернула к ним экран, на котором бежали секунды диктофонной записи, — «по закону». Называется «Покушение на мошенничество в особо крупном размере группой лиц по предварительному сговору». И «Незаконное проникновение в жилище».
Она нажала «Play».
Из динамика раздался скрипучий голос Светланы Борисовны: «…Уверена. Пятница. Она всегда по пятницам к Пашеньке ходит. Я за ней следила…»
Лицо Зои вытянулось. Славик стал белым, как простыня, на которой только что лежала Марина. Светлана Борисовна открыла и закрыла рот, как вытащенная на берег рыба.
— А теперь, — ледяным, незнакомым самой себе голосом сказала Марина, — вы все трое вышли из моей квартиры. И если я еще раз увижу вас ближе, чем за сто метров от моего дома, эта запись ляжет на стол прокурору. Я понятно объясняю?
Она стояла перед ними — растрепанная, в старом халате, с пылающим от температуры лицом, но в ее глазах была такая сталь, что Зоя, всегдашняя атаманша, попятилась первой.
— Ты… ты… — только и смогла выдохнуть она.
— Вон.
Они вылетели из квартиры, толкаясь в прихожей. Марина заперла за ними дверь на все замки, а потом медленно сползла по стене. Температура, казалось, отступила. Остался только холодный, звенящий в ушах адреналин. Она посмотрела на Пашин портрет.
— Прости, Паша, — прошептала она. — Но так будет лучше. Для всех.
Она набрала номер.
— Алло, Семён Аркадьевич? Здравствуйте. Это Марина… да, Пашина вдова. Помните, вы отцу моему дачу помогали оформлять? Семён Аркадьевич, мне очень нужен юрист. Нет… мне нужен самый лучший юрист…
Через полгода, положенные по закону для вступления в наследство, Марина сидела в светлом кабинете нотариуса. Она уже не была той сломленной, больной женщиной. Пережитое предательство подействовало как жестокая, но эффективная шоковая терапия. Грипп прошел, а вместе с ним ушла и та тупая, всепоглощающая скорбь. Осталась тихая грусть по мужу и холодная, как сталь, решимость.
Рядом с ней сидел Семён Аркадьевич. Мужчина шестидесяти лет, в безупречном костюме, с ярким, совершенно несочетаемым галстуком-бабочкой и живыми, насмешливыми глазами. Он был старым другом ее отца и одним из лучших цивилистов (специалистов по гражданскому праву) в городе.
Когда он прослушал ту диктофонную запись, он долго молчал, а потом хмыкнул.
— Ну, Мариночка, голубушка… Родственнички у твоего Павла были… как из учебника по криминалистике. Глава «Алчность и слабоумие».
Он разложил перед ней ситуацию кристально ясно. Квартира — ее личная собственность, приобретенная до брака (Статья 36 Семейного кодекса РФ). Наследство от тетки — также ее личная собственность, так как получено по безвозмездной сделке, то есть в дар или по наследству (та же статья).
— Они, деточка, — поучительно поднял он палец, — спутали «наследство» и «зарплату». Вот если бы ты эти деньги на счет положила и проценты бы капали — эти проценты считались бы общим доходом. А само «тело» вклада — твое.
Единственное, что подлежало разделу, — это имущество, нажитое в браке. А именно: старенькая «Лада» и дача в Подмосковье, которую они с Пашей купили пять лет назад.
— Вот тут, — Семён Аркадьевич постучал по бумагам, — начинается самое интересное. Половина этого имущества — твоя супружеская доля. Она вообще не делится. А вот вторая половина — доля Павла — это и есть «наследственная масса».
— И кто ее наследует? — спросила Марина.
— Наследники первой очереди. Это ты (супруга), его дети (которых нет) и его родители. То есть, — он лукаво подмигнул, — ты и Светлана Борисовна. В равных долях. Итого, тебе отходит твоя половина плюс половина от Пашиной половины. Три четверти, если по-простому. А свекрови — одна четверть.
— И всё? — ахнула Марина. — Из-за этой четверти старой дачи и машины… весь этот спектакль с опекунством?
— А ты как думала! — рассмеялся Семён Аркадьевич. — Пираньи, они ж не от размера добычи дуреют, а от запаха крови. Они думали, ты слабая, вот и накинулись.
Дверь кабинета открылась, и нотариус ввела «родню».
Они изменились. Светлана Борисовна выглядела постаревшей, злоба съедала ее изнутри. Зоя, наоборот, была разодета, как на праздник, — в леопардовой блузке и с ярко-красной помадой. Она явно предвкушала триумф. Славик, как всегда, жался позади, выглядя так, будто его привели на эшафот.
Они сели напротив, и Зоя демонстративно достала из сумки калькулятор.
— Ну, давайте уже, — нетерпеливо бросила она нотариусу.
Нотариус, строгая женщина в очках, начала зачитывать состав наследственного дела.
— …Таким образом, наследственная масса после смерти гражданина Павла Петровича составляет: одна вторая доля в праве собственности на автомобиль марки «Лада», 2008 года выпуска, и одна вторая доля в праве собственности на земельный участок с садовым домом по адресу…
Зоя перестала щелкать калькулятором.
— Что?! — перебила она. — Какая «одна вторая»? А квартира? Трехкомнатная?
Нотариус подняла на нее холодный взгляд:
— Квартира по адресу… является личной собственностью гражданки Марины, приобретенной ею до вступления в брак. В наследственную массу не входит.
— Как это не входит?! — взвилась Зоя. — А деньги?! Теткины деньги!
— Денежные средства, полученные по наследству одним из супругов, также являются его личной собственностью и разделу не подлежат, — монотонно отчеканила нотариус.
— Это грабеж! — закричала Светлана Борисовна. — Она всё украла! Она аферистка!
— Уважаемые, — вмешался Семён Аркадьевич, до этого с интересом разглядывавший свою бабочку. — Если вы будете нарушать порядок, мы вызовем полицию. А если вы продолжите оскорблять мою доверительницу, я лично подам на вас иск о клевете.
— Да кто ты такой?! — шипела Зоя.
— Адвокат. Семён Аркадьевич. Очень приятно, — он ослепительно улыбнулся. — А теперь, если позволите… У нас есть предложение.
Он посмотрел на Марину, и та кивнула.
— Видите ли, — продолжил он, обращаясь к Светлане Борисовне, — по закону вам действительно причитается одна четвертая доля дачи и машины. Это, по рыночной оценке, ну, тысяч сто пятьдесят, может, сто семьдесят. Сумма, прямо скажем, не та, ради которой стоило вламываться в чужой дом.
Славик вжался в кресло. Лицо Зои стало пунцовым.
— Но моя доверительница, — Семён Аркадьевич сделал паузу, — человек добрый. Она готова… простить вам эту долю. В обмен на одну маленькую любезность.
— Какую еще любезность? — подозрительно спросила свекровь.
— Вы прямо сейчас подписываете нотариальный отказ от наследства. В пользу Марины.
— Что?! — взревела Зоя. — Да никогда! Мама, не смей! Мы в суд пойдем!
— Не пойдете, — тихо сказала Марина.
Это был первый раз, когда она подала голос. Все трое уставились на нее.
— В суд вы не пойдете. Потому что, — она посмотрела на Семёна Аркадьевича, — у нас есть кое-что поинтереснее для суда.
Адвокат с наслаждением достал из портфеля маленький плеер и диктофон.
— Запись, — пояснил он, помахав им в воздухе. — Очень, знаете ли, качественная. Про «пансионат», «опекунство» и «невменяемую». Зоя, ваш голос там особенно хорошо получился. Такой… командный. Прокурору понравится.
Славик позеленел и начал сползать со стула.
— Это… это шантаж! — выдохнула Зоя, но в голосе ее уже звенел страх.
— Что вы! — всплеснул руками Семён Аркадьевич. — Это — мировое соглашение. Вы отказываетесь от ста пятидесяти тысяч. А мы… «теряем» эту запись. И забываем о вашем существовании. В противном случае, вы прямо отсюда едете в отделение. Статьи «Вымогательство» и «Покушение на мошенничество» еще никто не отменял. Выбор за вами.
Наступила тишина. Было слышно, как тяжело дышит Светлана Борисовна.
— Мама… подписывай, — проскулил Славик. — Это ж тюрьма…
Зоя метнула на него испепеляющий взгляд, но промолчала. Она поняла, что игра окончена.
Светлана Борисовна, трясущейся рукой, взяла ручку, которую ей протянула нотариус.
…Через полчаса они вышли на улицу. Родня — серая, поникшая — кучкой поплелась к остановке. Марина видела, как Зоя что-то злобно шипит матери, а та отмахивается.
— Ну вот, голубушка, — сказал Семён Аркадьевич, поправляя бабочку. — Пираньи вернулись в свой мутный пруд.
Он рассказал ей историю, пока они шли к машине:
— Был у меня один клиент. Делил наследство с братом. Так они из-за старого отцовского гаража чуть друг друга не поубивали. Не гараж им был нужен, а сам факт «победы». Алчность, Мариночка, страшный наркотик. Он отключает мозг. Помнишь, как в детстве? Кто первый палку схватил, тот и главный. А то, что палка гнилая, — неважно. Так и эти. Они бились не за дачу, а за твою квартиру, за твои деньги, за сам факт, что ты «осталась в выигрыше», а они — нет. Они хотели не «получить», они хотели, чтобы ты «потеряла».
Марина кивнула. Она все понимала.
Прошел еще год. Марина продала и дачу, и машину. На эти деньги и часть теткиного наследства сделала в квартире хороший, светлый ремонт. Она уволилась со своей скучной работы в бухгалтерии и записалась на курсы флористики, о чем мечтала всю жизнь.
Как-то вечером она сидела на своей новой, уютной кухне и пила хороший, дорогой чай с жасмином. В дверь позвонили.
На пороге стояла Зоя. Потухшая, осунувшаяся, в старом пальто.
— Чего тебе? — спокойно спросила Марина, не пуская ее в квартиру.
— Марина… пусти, — просипела Зоя. — Поговорить надо.
— Мы всё сказали у нотариуса.
— Мама… Светлана Борисовна… она слегла. Инсульт.
Марина молчала.
— Славик … идиот этот… влез в какие-то микрозаймы. Квартиру отбирают. У меня денег нет. Маме нужны лекарства… сиделка… Ты же… ты же теперь богатая. Паша бы… он бы матери помог…
Зоя смотрела на нее с отвратительной, заискивающей надеждой.
Марина посмотрела на нее. На эту женщину, которая хотела упечь ее в психушку и рылась в ее белье.
— Паша бы помог, — согласилась Марина. — Он был добрый. Слишком добрый. А я, Зоя, — нет.
Она медленно закрыла перед ней дверь. И впервые за долгие годы не почувствовала ни капли вины.
Она вернулась на кухню. За окном шел тихий снег. В квартире, за которую так бились чужие ей люди, было тепло и спокойно. Удивительно, как быстро слетает позолота с тех, кого ты когда-то вынужденно считал семьей.
