— Аня, ты не обижайся, но огурцы у тебя в этом году — дрянь.
Голос свекрови, Зинаиды Аркадьевны, густой и вязкий, как прошлогоднее варенье, заполнил кухню, кажется, просочившись даже в щели между плиткой. Анна, не поворачиваясь от раковины, где она перемывала зелень, лишь крепче стиснула в руке пучок укропа.
— Во-первых, — продолжала Зинаида Аркадьевна, прихлёбывая чай так громко, что хотелось зажать уши, — соли ты переложила. Я всегда говорила: соль и сахар — это как муж и жена, надо баланс знать. А у тебя что? Сплошной развод.
Света, золовка, сидевшая напротив матери и лениво ковырявшая вилкой яблочный пирог Анны, тут же поддакнула:
— Мама права, Ань. У тебя вечно то пересол, то недосол. И пирог суховатый. Я бы больше масла положила. Сливочного, хорошего, восемьдесят два процента.
— Хорошее масло нынче дорого, Светочка, — тихо, но отчётливо произнесла Анна, поворачиваясь. — Особенно когда его покупаешь не только для своей семьи, но и для… расширенной.
Света обиженно поджала губы, покрытые дешёвым блеском с вульгарными блёстками.
— Вот вечно ты с упрёками! Я же по-родственному, по-доброму! А ты сразу о деньгах!
— Потому что «по-доброму» из нашего бюджета, Света, в прошлом месяце ушло сто двадцать тысяч. А «по-родственному» — это, видимо, когда брат оплачивает твой «горящий тур» в Турцию, пока его жена выкраивает деньги на школьные сборы для сына.
Это был выстрел. На кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана. Зинаида Аркадьевна поставила чашку на стол с таким стуком, будто припечатала невестку к месту.
— Ты… ты что себе позволяешь, Анна? — прошипела она, её лицо, обычно бледное и рыхлое, пошло красными пятнами. — Ты попрекаешь нас куском? Ты Андрея против матери настраиваешь? Да я… да мы…
— А что «вы»? — Анна почувствовала, как холодный, твёрдый стержень выпрямляет её спину. Страх, который она испытывала перед этими двумя женщинами годами, вдруг испарился, оставив место лишь брезгливой усталости. — Что «вы», Зинаида Аркадьевна?
Анна жила с Андреем двадцать пять лет. Первые пятнадцать были почти безоблачными. Они вместе поднимались, откладывали, радовались покупке этой трёхкомнатной квартиры в спальном районе, гордились сыном-студентом. А потом, десять лет назад, умер свёкор, и мирный уклад рухнул.
Зинаида Аркадьевна и Света, до этого жившие своей, отдельной жизнью, вдруг плотно вошли в их семью. Точнее, в их бюджет.
Сначала это было «Аннушка, одолжи до пенсии, на лекарства не хватает». Анна давала. Потом «Андрюша, у Светочки сапоги порвались, зима на носу, а у неё ни копейки, ты же брат!». Андрей давал.
Анна пыталась говорить с мужем.
— Андрей, это уже не помощь, это система. У Светы работа, у Зинаиды Аркадьевны пенсия не самая маленькая. Куда уходят их деньги?
Андрей морщился, как от зубной боли, и отодвигался.
— Ань, ну не начинай. Это же мама. Это сестра. Они женщины, одни, кто им ещё поможет? Я же мужик, я должен.
«Должен» — это слово стало проклятием их семьи. Он «должен» был оплатить Свете курсы переквалификации (на которые она не ходила), «должен» был поставить маме новые окна (хотя старые были в полном порядке), «должен» был…
Анна чувствовала себя кассиром в банкомате, который работал только на выдачу. Она, экономист по образованию, привыкшая к строгому учёту, видела, как тают их сбережения. Их общая мечта — домик в Подмосковье, где они хотели встречать старость, сажать розы и пить чай на веранде — отодвигалась всё дальше.
— Андрей, давай хоть участок купим, — предложила она год назад, когда удалось получить крупную премию. — Пусть стоит, земля только дорожает. Будет наш якорь.
Андрей загорелся. Они долго выбирали. Нашли прекрасный, ровный участок в пятнадцать соток, с молодыми берёзками по краю. Денег хватало впритык. Анна сняла всё, что у неё было на личном счету, добавила к общей сумме.
— Только, Андрей, давай оформим на нас двоих? — попросила она.
— Ань, ну что за глупости? Какая разница? Мы же семья. Давай на меня, так проще с документами.
Она уступила. О чём горько пожалела через полгода.
Всё началось с того, что Зинаида Аркадьевна стала подозрительно часто заговаривать про «их дачу». «Вот, надо бы весной туда рассаду отвезти», «Я тут присмотрела обои для дачного домика».
Анна напряглась.
— Зинаида Аркадьевна, там же голая земля. Какой домик?
— Ой, да ладно тебе, Ань, — отмахнулась Света, заглянувшая на чай. — Мама просто планирует. Кстати, Андрей, тут такое дело… Мама же у нас теперь собственник, ей налог на землю пришёл.
У Анны похолодело внутри.
— Что значит «собственник»?
— Ой, — Света прикрыла рот ладошкой, но её глаза смеялись. — Проговорилась.
— Андрей? — Анна посмотрела на мужа.
Андрей покраснел, отвёл взгляд и пробубнил:
— Ань, потом поговорим. Это техническая ошибка.
Вечером был скандал. Точнее, не скандал, а тихий, удушающий разговор.
— Понимаешь, мама так просила… — мямлил Андрей, не глядя ей в глаза. — Она говорит, мол, я один у неё, а ты… Ты женщина, сегодня здесь, завтра там. А так — всё в семье останется.
— В какой семье, Андрей? В твоей? А я, значит, к ней не отношусь? А деньги, которые я вложила, мои личные сбережения — они тоже «техническая ошибка»?
— Я тебе всё верну! — вспылил он. — Что ты считаешь каждую копейку!
— Я считаю не копейки, Андрей. Я считаю годы. Годы, которые мы прожили. И я не понимаю, в какой момент ты решил, что я — чужая.
Света потом уверяла её, что это «просто формальность».
— Ой, Ань, да какая разница, на кого записано? Мы же все свои! Ты что, маме не доверяешь? Это же чтобы… ну, знаешь, от государства всякие льготы получить, как пенсионерке! Чистая экономия!
Анна смотрела на её лживые, бегающие глазки и всё понимала. Это была не экономия. Это был захват.
Она перестала спорить. Она перестала ругаться. Она замолчала и начала собирать. Не вещи. Документы.
Она экономист, и в этом была её сила. Она подняла все свои старые записи, восстановила выписки с карт за последние пять лет. Она скрупулёзно, как бухгалтер, сводящий годовой отчёт, записывала в тетрадочку: «12 мая. Перевод Свете на ‘зубы’ — 50 000 руб. (по чеку из ‘Инстаграма’ — покупка платья ‘Lia’s Secret’). 3 июня. Зинаиде Аркадьевне на ‘ремонт крыши на старой даче’ — 150 000 руб. (фото крыши от соседа — без изменений). 20 августа. Андрею ‘на подарок маме’ (ушло на первый взнос за Светин айфон) — 30 000 руб.».
Суммы набегали астрономические. Участок, купленный на её деньги, был вишенкой на этом горьком торте.
Она узнала, что участок уже размежёван и Зинаида Аркадьевна активно ищет покупателей. Хочет продать, а деньги, естественно, «вложить в Светочкино будущее».
Андрей об этом не знал. Он по-прежнему верил, что это «всё для семьи».
И вот сегодня, после наглых слов про огурцы и пирог, они перешли последнюю черту.
— Кстати, об экономии, — Зинаида Аркадьевна, оправившись от выпада Анны, вновь пошла в наступление. — Мы тут со Светой подумали. Андрей, ты же понимаешь, времена какие… неспокойные.
— Мам, к чему ты? — Андрей, который до этого молча пил чай, напрягся.
— А к тому, сынок, что квартира у вас большая. А жизнь — она разная. А вдруг что? Налоги, сборы… А я пенсионерка, льготы имею.
— И что? — не поняла Анна, хотя ледяное предчувствие уже сжимало горло.
— А то, — вмешалась Света, — что по-умному было бы квартиру тоже на маму переписать. Ну, или дарственную сделать. Чтобы всё своим осталось. Чтобы чужие люди, если что, не претендовали.
Она многозначительно посмотрела на Анну. «Чужие люди» — это была она.
Анна медленно вытерла руки о полотенце. Она посмотрела на мужа. Андрей молчал, уткнувшись в чашку. Он молчал. Он позволял им говорить это. В её доме.
— Хорошая мысль, — вдруг спокойно сказала Анна.
Свекровь и золовка удивлённо переглянулись. Они ждали скандала, слёз, криков. А получили… согласие?
— Вот видишь, и Аня понимает! — обрадовалась Зинаида Аркадьевна, протягивая руку к пирогу.
— Очень хорошая, — повторила Анна. — Раз уж мы всё равно собрались оформлять недвижимость, давайте сделаем это цивилизованно. Я как раз всё подготовила.
Она вышла из кухни и вернулась через минуту. В руках у неё была та самая тетрадь и толстая папка с файлами. Она положила её на стол, прямо поверх крошек от пирога.
— Что это? — насторожилась Света.
— Это, Светочка, «семейный бюджет». Наш с Андреем. А точнее, та его часть, которая ушла на вашу семью.
Анна открыла тетрадь.
— Итак. Начнём. Зинаида Аркадьевна. Участок. Вот выписка из банка о переводе моих личных средств на счёт продавца. Один миллион восемьсот тысяч рублей. Вы оформили его на себя, назвав это «технической ошибкой». Я бы назвала это «неосновательным обогащением», но я же не юрист, правда?
Она перелистнула страницу.
— Света. Твои «долги». Вот список переводов с моей карты на твою за последние три года. Общая сумма — девятьсот сорок тысяч рублей. «На жизнь», «на лекарства», «на сапоги». А вот, — она достала из папки распечатки, — скриншоты из твоих соцсетей. Вот ты в Турции, куда летала на «больничные» деньги. Вот ты в новом платье, которое купила на «оплату коммуналки».
Лица Зинаиды и Светы вытягивались, белели.
— Андрей, — Анна повернулась к мужу. Он сидел бледный, как полотно. — А это твоя доля. То, что ты брал из наших общих денег и отдавал им. «На ремонт машины», «на взятку в институт Светиному сыну», «маме на юбилей». Ещё два миллиона триста тысяч.
Она захлопнула тетрадь. На кухне снова воцарилась тишина.
— Ты… ты… — Зинаида Аркадьевна задыхалась от ярости. — Ты считала?! За нами?! Как крыса?!
— Я считала, Зинаида Аркадьевна, — твёрдо ответила Анна. — Я экономист, это моя работа — всё считать. И я насчитала, что ваша семья должна нашей семье ровно пять миллионов сорок тысяч рублей. Не считая участка.
— Да ты… да я… да мы на тебя в суд подадим! За клевету!
— Не подадите, — усмехнулась Анна. — Потому что это не клевета. Это факты. Каждая цифра подтверждена выпиской, чеком или переводом.
Она встала.
— Так вот. Насчёт квартиры. Вы правы. Её нужно «оформлять». Но не на вас. Андрей, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была сталь, которой он никогда раньше не видел. — Завтра мы идём к нотариусу. Ты оформляешь на меня дарственную на свою долю в этой квартире.
— Что?! — вскрикнул Андрей одновременно со своей матерью.
— В счёт того, что твоя семья украла у нашей. Это будет справедливо. А потом, — её голос стал тише, — мы с тобой сядем и решим, как будем жить дальше. Если будем.
Она посмотрела на Зинаиду Аркадьевну и Свету.
— А вы… Вон.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Света. — Это и Андрея квартира!
— Он-то имеет. А вот вы — нет. Я даю вам пять минут, чтобы вы покинули мой дом.
Зинаида Аркадьевна поднялась. Её трясло.
— Ты ещё пожалеешь об этом, Аня! Ты останешься одна! Мой сын тебя не простит!
— Пусть попробует, — пожала плечами Анна. — А теперь — идите.
Она открыла входную дверь. Гробовая тишина в прихожей, злое сопение, торопливые шаги. Хлопок двери.
Анна вернулась на кухню. Андрей сидел, уронив голову на руки, и раскачивался из стороны в сторону. Он не плакал, он выл. Глухо, по-собачьи.
— Аня… Анечка… Зачем ты так? Это же… это же мама…
Анна посмотрела на него без злости, без любви. С одной лишь бесконечной, ледяной усталостью.
— Это твоя мама, Андрей. А я — твоя жена. И, кажется, пришло время тебе наконец выбрать, с кем ты.
Она взяла со стола недоеденный пирог, брезгливо стряхнула крошки в мусорное ведро и подошла к окну. Вечер опускался на город. Впереди была самая длинная ночь в её жизни. И она не знала, наступит ли для них с Андреем завтра.
— Ты… Ты чего добилась?
Голос у Андрея был хриплый, чужой. Он сидел на том же стуле, не в силах поднять головы, и смотрел на свои руки, лежащие на столе. Сжатые в кулаки, побелевшие.
Анна не обернулась от окна. Там, внизу, во дворе, мелькнули две тёмные фигуры — Зинаида Аркадьевна, поддерживаемая под руку Светой, семенила к остановке. Даже отсюда Анна чувствовала волны ненависти, которые они посылали к её окнам.
— Правды, — просто ответила она.
— И что тебе с этой правдой делать? — он наконец поднял на неё глаза, полные не злости, а какого-то детского, растерянного отчаяния. — Что нам с ней делать? Ты же всё разрушила, Аня! Всё!
— Я? — она медленно повернулась. — Это не я, Андрей, записывала наш общий участок на твою маму. Это не я годами врала тебе в лицо, прикрываясь «любовью к брату», как это делала Света. И это не я сидел молча, как истукан, пока мою жену называли «чужой» в её собственном доме.
Она подошла к столу и села напротив него. Вблизи он выглядел ужасно. Постаревший за один вечер на десять лет, с дряблой серой кожей и потухшим взглядом.
— Я ничего не разрушала, Андрей. Я просто… включила свет. А то, что мы увидели в этом свете, — это не моя вина. Это наша общая. Моя — что молчала. Твоя — что позволял.
Он отвёл взгляд.
— Мама… она мне этого не простит.
— Это её проблемы, — жёстко отрезала Анна. — Меня сейчас гораздо больше волнует, прощу ли я тебя.
Эта ночь, как она и думала, стала самой длинной. Он не ушёл спать на диван — это было бы слишком демонстративно. Он просто остался на кухне, а она ушла в спальню. Но сна не было. Они оба лежали в разных комнатах, глядя в потолок, и слушали тишину, которая звенела громче любого скандала.
Утром он ушёл на работу раньше обычного, не выпив кофе. Анна не стала его останавливать.
А в обед начались звонки.
Первой позвонила троюродная тётка из Саратова, которую Анна не видела лет пятнадцать.
— Аннушка, здравствуй, дорогая! — заворковала она в трубку. — Что же это у вас там творится? Зинаидочка звонила, вся в слезах! Говорит, ты её, хворую, старую женщину, из дома выгнала, на порог не пустила! Да Андрюшеньку совсем приворожила, он на мать родную слово сказать боится!
Анна молча нажала «отбой».
Следом позвонила Света. Она не кричала. Она плакала.
— Аня, я тебя умоляю… Маме плохо. С сердцем. «Скорую» вызывали. Врач сказал — предынфарктное состояние. Если с ней что-то случится… Аня, это будет на твоей совести!
«Ах ты, дрянь, — холодно подумала Анна, — решила пойти с козырей. Вину навязать».
— Света, — сказала она ровным голосом, — передай Зинаиде Аркадьевне, что если у неё действительно больное сердце, ей вредно волноваться. А ещё ей вредно врать. Я как раз час назад звонила в вашу районную поликлинику. Узнавала насчёт льготных рецептов на лекарства.
— И что?! — в голосе Светы прорезался металл.
— А то, что в вашей поликлинике мне сказали, что Зинаида Аркадьевна сегодня утром была на приёме у терапевта. Жалобы — насморк. Давление — сто тридцать на восемьдесят, «хоть в космос». Так что, Светочка, или выбирай болезни поубедительнее, или не трать моё время.
В трубке раздались короткие гудки.
Весь день телефон разрывался. Звонили дальние и близкие родственники Андрея. Одни — обвиняли. Другие — осторожно сочувствовали. Третьи — пытались «примирить». Анна поняла, что Зинаида и Света развернули полномасштабную информационную войну, выставляя её алчной, сумасшедшей мегерой.
Ей было всё равно. Она отключила звук на телефоне и пошла на кухню.
Как она и думала, Андрей вернулся поздно. Тихий, серый. Принёс с собой запах осенней стылости и чужого горя. Он молча разогрел себе ужин, молча поел. Анна не лезла к нему. Она сидела в кресле с книгой, но строчки плыли перед глазами.
— Она в больнице, — сказал он наконец в тишину.
— Насморк доконал? — не отрываясь от книги, спросила Анна.
— Аня, не язви! — он стукнул кулаком по столу. — У неё давление подскочило! По-настоящему!
— И ты сразу повёз ей деньги?
— А что я должен был делать?! — взорвался он. — Это моя мать!
— А я — твоя жена! — в тон ему ответила Анна, отшвыривая книгу. — И я тебе сказала: или мы идём к нотариусу, или…
— Или что?! Ты меня выгонишь? Разведёшься?
— Я, Андрей, — она встала, — больше не буду жить во лжи. И не позволю обкрадывать ни себя, ни нашего сына. Выбирай.
Он смотрел на неё долго. В этом взгляде было всё: и злость, и обида, и непонимание, и… страх. Он боялся её. Но ещё больше он боялся потерять тот привычный мир, где мама была святой, а жена — надёжным тылом.
— Ты не оставила мне выбора, — глухо сказал он и ушёл.
На этот раз — на диван в гостиной.
Они прожили так неделю. В молчании. Общаясь записками, как в плохом кино: «Купи хлеба», «Заплати за свет». Сын звонил, чувствовал неладное, но Анна его успокавала: «Всё в порядке, сынок, просто устали».
А потом Андрею позвонили со старой дачи Зинаиды Аркадьевны. Соседи.
— Андрей, тут у матери твоей трубу прорвало. Вода хлещет, уже весь подпол затопило. Приезжай скорей!
Андрей поехал. Его не было весь день и всю ночь. Анна, на удивление, не волновалась. Она была спокойна, как никогда. Она знала, что это — решающий момент.
Он вернулся под утро, в субботу. Грязный, мокрый, пахнущий тиной и ржавчиной. Вошёл на кухню, где Анна пила свой утренний кофе, и рухнул на табурет.
— Нет больше той дачи, — сказал он в пустоту.
— В смысле? — не поняла Анна.
— В прямом. Всё сгнило. Крыша, которую я «чинил», — он показал пальцами кавычки, — оказалась просто покрыта новым рубероидом поверх старых гнилых стропил. Трубы, которые я «менял», — это курам на смех. Они там хомутами всё перетянули. А деньги… — он горько усмехнулся. — Деньги, Аня, ушли.
Он рассказал, что, пока возился с трубами в подвале, нашёл… нашёл пустые коробки. От огромного плазменного телевизора. От дорогой микроволновки. Нашёл чеки из ювелирного магазина на имя Светланы. Всё было куплено в те месяцы, когда он давал им деньги «на капитальный ремонт».
— Они… они просто смеялись надо мной, Аня, — его плечи затряслись. — Я им деньги на крышу, а они — телевизор. Я им — на лекарства, а они — золото. А я… я ведь верил. Я же… сын.
Он заплакал. Не выл, как в тот вечер, а тихо, горько плакал, как плачут мужчины, понявшие, что их предали самые близкие.
Анна молча встала, подошла к нему и впервые за эту неделю прикоснулась. Положила руку ему на голову, как маленькому, и стала гладить по волосам.
— Ну, всё. Всё, Андрюша. Тише. Теперь ты видишь.
В понедельник они вместе пошли к нотариусу. Андрей, не глядя в бумаги, подписал дарственную на свою долю квартиры.
— Это не всё, — сказала Анна, когда они вышли на улицу.
— Что ещё? — устало спросил он.
— Участок.
— Ань, он же на маме…
— Вот именно. Завтра ты едешь к ней. И говоришь, что или она переписывает участок на нас — на меня, на тебя, мне всё равно, — или я подаю в суд. У меня все выписки на руках. «Неосновательное обогащение».
— Она не согласится.
— Согласится. Потому что, если я подам в суд, Свете придётся объяснять, откуда у неё деньги на Турцию, а Зинаиде Аркадьевне — налог на «ошибочный» участок. Им это не нужно.
Он поехал. Что там было, Анна не знала. Кричал он или уговаривал — ей было неважно. Но через три дня у неё на столе лежал предварительный договор купли-продажи. Зинаида Аркадьевна «продавала» им их же участок за символическую сумму. Она сломалась.
Наказание было не в том, что они вернули деньги. Деньги были тлен. Наказание было в другом.
Света, потеряв финансовую поддержку брата, вынуждена была пойти на работу. Настоящую. Продавцом в круглосуточный магазин. Её нежные руки с дешёвым маникюром быстро огрубели, а в голосе пропала спесь.
Зинаида Аркадьевна… Она осталась с тем, чего так хотела. Со старой, разваливающейся дачей, которая теперь, без вливаний Андрея, превратилась в обузу. И с участком, который она так и не смогла продать втридорога. Она пыталась звонить Андрею, плакать, давить на жалость.
— Мама, — сказал он ей в один из вечеров, и Анна, стоявшая рядом, слышала каждое слово. — У меня теперь тоже денег нет. Я всё жене отдал. У нас теперь… бюджет. Анна считает. Так что извини. Чем могу — помогу. Картошки с дачи привезти. А деньги — всё.
Он повесил трубку. Посмотрел на Анну.
— Я правильно сказал?
— Правильно, — кивнула она.
Они не стали, как в сказке, жить долго и счастливо в ту же секунду. Ложь, копившаяся годами, не уходит за один день. Они учились жить заново. Учились доверять. Андрей учился говорить «нет» своей матери и «да» — своей жене. Анна училась прощать.
Это было сложно. Но однажды, зимним вечером, за полгода до этого, они сидели на кухне. За окном выла метель. А у них было тепло.
— Ань, — сказал Андрей, помешивая чай, — я тут смотрел… В Кисловодск путёвки недорогие. На весну. Может, съездим? Вдвоём?
Анна подняла на него глаза. Он смотрел на неё так, как не смотрел уже много лет. Виновато, с надеждой и с какой-то новой, взрослой нежностью.
— Съездим, — улыбнулась она. — Только огурцы я в этом году солить не буду.
— Почему? — не понял он.
— Хватит с меня. Будем свежие покупать. Так… надёжнее.
Он рассмеялся. И она впервые за долгое время рассмеялась вместе с ним.
