Мы сидели за большим столом в её квартире. Было тесно, пахло пирогом и старыми обоями. Собралась вся её родня — тёти, дяди, двоюродные сёстры моего мужа. Я сидела рядом с Артёмом, держала на коленях нашу трёхлетнюю дочку Лизу, которая клевала носом. Мы приехали, потому что «так надо», потому что день рождения свекрови. Я устала. Мы с Артёмом оба устали. Он — с ночной смены, я — с бесконечных дел по дому и с ребёнком. Но мы приехали.
Разговор теќл вяло. Говорили о ремонте у соседей, о подорожавших продуктах. Свекровь, Валентина Петровна, разлила чай по кружкам. Её голос, громкий и ровный, резал воздух.
— Вот Артём мой, — сказала она, кивая на мужа, — кормилец. Пашет как вол, всю семью на себе тянет. Квартиру свою заработал, нам с отцом помогает. Настоящий мужчина.
Все закивали. Я тоже молча кивнула. Артём действительно много работает. Но я-то знала, что «своя» квартира — это ипотека, которую мы платим вместе. Что моя зарплата, пусть и меньше его, уходит на садик для Лизы, на еду, на ту же машину, на которой мы приехали. Но я никогда не спорила с ней при всех. Зачем? Это же её сын. Пусть гордится.
Валентина Петровна поставила передо мной кружку, не глядя. Продолжала развивать мысль.
— А вот некоторые, — её голос стал сладковато-язвительным, она обвела взглядом всех гостей, будто собиралась поведать большую истину, — некоторые только и могут, что на шее сидеть. Пользуются добротой. Нахлебниками называются. В чужой квартире живут, чужой труд едят.
В кухне стало тихо. Только холодильник загудел. Я почувствовала, как у меня застывает лицо. Я посмотрела на Артёма. Он уставился в свою тарелку с недоеденным пирогом, его уши покраснели. Он что, не слышит? Или слышит, но молчит?
— Мам, — тихо сказал он, не поднимая головы.
— Что «мам»? Я правду говорю? — свекровь широко улыбнулась. Её взгляд, наконец, упёрся в меня. Он был холодным и торжествующим. — Ты же, Таня, не работаешь толком. Сидишь дома. А квартира — Артёма. Ипотека на нём. Вот он и кормит всю ораву. Тебя и ребёнка. Я всё понимаю, рожать — не работать. Но и на шее-то вечно сидеть некрасиво. Нахлебницей быть.
Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, липкое, гадкое. «Нахлебница». Оно звенело у меня в ушах. Я видела, как тёти потупили взгляды, кто-то откашлялся. Никто не вступился. Артём молчал. Его молчание было громче любого крика. В этот момент я всё поняла. Поняла, что это не спонтанная колкость. Это — позиция. Это то, что она думает обо мне уже три года, с тех пор как мы поженились. И, видимо, думает не только она. А он… Он позволяет ей так думать. Раз молчит.
Во мне не было злости. Была какая-то ледяная, абсолютная ясность. Всё вдруг стало на свои места. Все эти её упрёки по мелочам, эти вздохи, когда я покупала себе что-то, не спросив «Артёма», эти разговоры о том, какая я «небережливая». Это всё вело сюда. К публичному унижению. К клейму.
Я медленно, очень медленно отодвинула стул. Скрип ножек по линолеуму прозвучал как выстрел. Лиза, проснувшись, испуганно ухватилась за мою кофту. Все смотрели на меня. Артём наконец поднял голову, его глаза были круглыми от непонимания.
Я не сказала ни слова. Не крикнула, не заплакала. Я взяла дочку на руки, прошла в прихожую. Мои движения были чёткими, будто отрепетированными. Я надела на Лизу куртку, сама натянула пальто. Надела свои сапоги, которые стояли аккуратнее всех — я всегда за собой убирала.
Из кухни доносилась гробовая тишина. Потом я услышала шёпот свекрови: — Куда это она? Обиделась, что ли? Правду ведь говорят…
Я вышла на площадку, закрыла за собой дверь. Не хлопнула. Закрыла. Спустилась на первый этаж, вышла на холодный осенний воздух. Лиза прижалась ко мне.
— Мама, куда мы?
— Домой, дочка.
Я вызвала такси. Пока ждала, достала телефон. Отправила Артёму единственное сообщение: «Ключ от квартиры оставь у соседей. Твои вещи будут ждать в подъезде в коробках до завтра вечера».
Он начал названивать через пять минут. Я отключила звук. Всю дорогу домой смотрела в тёмное окно такси. Во мне не было сомнений. Только это ледяное спокойствие. Она назвала меня нахлебницей в его квартире. Значит, я больше не буду жить в его квартире. Всё просто.
На следующий день, пока Лиза была в садике, я собрала его вещи. Не всё подряд, а именно его — одежду, инструменты, папки с документами. Сложила в три большие картонные коробки, которые нашла в кладовке. Выставила их в тамбур перед квартирой. Ключ от замка я, конечно, поменяла сразу, как приехала тогда ночью. Это была моя первая самостоятельная покупка за долгое время. Замки я сменила лишь на ночь — мне нужно было закончить всё и больше туда не возвращаться.
Он приехал вечером. Стучал, звонил, говорил в дверь. Говорил, что мама не хотела меня обидеть, что это просто слова, что я всё неправильно поняла. Я молчала. Сидела на кухне и пила чай. Потом он умолк. Через стеклянную дверь на площадку я видела, как он грузно сел на коробку и опустил голову в руки.
Мы с ним не разговаривали ещё неделю. Потом он пришёл через маму своего друга, попросил «поговорить по-взрослому». Мы встретились в кафе. Он говорил о любви, о дочке, о том, что мама — старый человек, ей нельзя перечить. Что я слишком остро отреагировала.
— Она же не со зла, Тань. Она просто беспокоится за меня. Думает, что я тяну всё один.
— Но ты же не один, — сказала я впервые за весь разговор. — Мы — семья. Или были семьёй. А если для твоей матери я нахлебница в твоём доме, значит, это и не мой дом. Я так больше не могу.
Он пытался что-то возражать, но я уже всё для себя решила. Холодное решение, принятое в ту самую секунду на её кухне, уже не менялось. Я съехала. Сняла маленькую, но свою однокомнатную квартиру. Взяла дочь. Артём платит алименты, видит Лизу по выходным. Иногда он смотрит на меня потерянно, будто всё ещё не понимает, как так вышло. Как одно слово могло всё сломать.
А его мама, Валентина Петровна, до сих пор жалеет. Не о сказанном, нет. Она жалеет, что теперь её сын живёт один в трёхкомнатной ипотечной квартире, платит за неё один, готовит себе сам, а по воскресеньям привозит ей внучку всего на пару часов. Она жалеет, что её «правда» оказалась такой дорогой. И самое смешное — она до сих пор считает, что я тогда просто обиделась. Она так и не поняла, что это было не обида. Это был уход.
