— Видеться со своей мамой теперь будешь вне нашего дома. Здесь я ее видеть не хочу, — заявила мужу Аля, с остервенением оттирая губкой присохшее пятно жира на столешнице. Пятно было старое, цвета охры, въедливое, как характер Алининой свекрови, Капитолины Андреевны. — И это, Витя, не обсуждается. Лимит исчерпан. Баста, карапузики, кончилися танцы.
Виктор Сергеевич, мужчина пятидесяти двух лет, обладатель начинающейся лысины и лица, на котором вечно боролись два чувства — желание съесть котлету и страх получить нагоняй, замер. Чашка с чаем (пакетик «Принцесса Нури», заваренный второй раз, потому что «экономика должна быть экономной») остановилась на полпути ко рту.
— Аль, ну ты чего… — протянул он своим фирменным просительным тоном, который Аля называла «голосом кота, нагадившего в тапки». — Ну старый же человек. Ну, сказала лишнее. У нее давление, магнитные бури, ретроградный этот… как его… Меркурий. Вон по телевизору говорили, вспышки на солнце класса Х.
— У нее не Меркурий, Витя, и не вспышки, — отрезала Аля, швырнув губку в раковину так, что брызги полетели на свежевымытый фартук. — У нее хроническая недостаточность такта в терминальной стадии, осложненная манией величия. Всё. Я сказала. Хочешь маму — иди в парк, в кафе «Ромашка», в зоопарк, к ней домой на другой конец города. Сюда — ни ногой.
Аля оперлась поясницей о край гарнитура и оглядела свою кухню. Кухня была выстраданная. Кредит за нее — сто сорок тысяч плюс грабительские проценты — они выплачивали два года. Два года без нормального отпуска, отказывая себе даже в лишней палке сервелата, перебиваясь на куриных субпродуктах по акции и макаронах «Красная цена». Аля помнила каждую копейку, вложенную в эти глянцевые фасады цвета «ваниль». Она помнила, как они с Витей клеили обои, ругаясь до хрипоты из-за пузырей, как Витя уронил молоток на плитку (слава богу, не расколол), как они выбирали занавески в «Леруа Мерлен», считая каждый сантиметр ткани.
И вот сегодня, в этой самой священной кухне, храме ее, Алиного, уюта и женского терпения, Капитолина Андреевна умудрилась не просто плюнуть в душу, а станцевать там «Калинку-малинку» в грязных уличных калошах.
— Аль, ну ты преувеличиваешь, — слабо попытался защищаться Витя. Он всегда так делал. Страусиная политика. Голову в песок — и попа наружу, бейте, кто хочет.
— Преувеличиваю? — Аля медленно повернулась к мужу. Глаза у нее сузились. — Витя, она провела пальцем по вытяжке. Помнишь? А потом посмотрела на палец, на меня и сказала: «Ну, конечно, когда тебе убираться, ты же работаешь, карьеру строишь». Карьеру! Я в бухгалтерии бюджетного учреждения сижу за тридцать пять тысяч рублей, Витя! Я домой приползаю, у меня ноги гудят, как трансформаторная будка. А она — «карьеру»…
История эта началась, конечно, не сегодня. И даже не вчера. Она тянулась, как пережеванная ириска «Кис-Кис», уже лет двадцать пять, с самой их свадьбы. Свадьба, к слову, тоже была тем еще аттракционом. Капитолина Андреевна тогда явилась в белом костюме («Ну не в черном же мне идти на праздник!») и весь вечер громко вздыхала, что салат «Оливье» нарезан слишком крупно, а невеста могла бы быть и постройнее, «а то Витеньке тяжело будет на руках носить».
Но именно сегодня количество перешло в качество. Закон диалектики сработал безотказно, как будильник в понедельник утром.
С утра день не задался. Аля проснулась от звонка. На часах было 8:15. Суббота. Единственный день, когда можно было поспать хотя бы до девяти, не вскакивая по тревоге, чтобы варить кашу, гладить рубашку и бежать спасать мир или сводить дебет с кредитом.
На экране телефона высветилось: «Мама Вити». Аля зажмурилась, надеясь, что это галлюцинация. Но телефон продолжал вибрировать, ползая по тумбочке, как назойливое насекомое.
— Да, Капитолина Андреевна, — прохрипела Аля, пытаясь продрать глаза.
— Спите? — бодрый голос свекрови прозвучал как выстрел стартового пистолета. — А вот Ленин, между прочим, спал по четыре часа. И страну построил! А вы всё дрыхнете. Солнце уже высоко, коровы давно подоены… шучу, шучу, какие у вас коровы, одни коты драные.
Аля покосилась на кота Барсика, который спал в ногах, развалившись пушистым меховым бубликом. Барсик был не драный, а очень даже упитанный шотландец, на корм которому («Роял Канин» для стерилизованных, между прочим, тысяча двести за пачку!) уходила добрая часть бюджета.
— Мы отдыхаем, Капитолина Андреевна. Вы что-то хотели?
— Хотела, хотела! Я тут подумала, Алевтина, сезон же! Огурцы пошли, помидоры грунтовые. Я на рынке была с утра, взяла ящик. Тяжелый, жуть, спина отваливается, — тут голос свекрови привычно дал петуха, переходя в регистр «страдалица всея Руси». — Так вот, я к вам еду. Будем крутить.
— Что крутить? — не поняла Аля.
— Банки, Алька, банки! Соленья! Зима близко, как в том кино про драконов говорят. Кушать-то что будете? Магазинное гмо это? Тьфу! Я уже в автобусе, через полчасика буду. Ставь чайник. И банки готовь, трехлитровые. У тебя ж есть на антресолях?
Аля нажала «отбой» и упала лицом в подушку.
— Витя, — глухо сказала она в матрас. — Вставай. Твоя мама едет. Операция «Ы» начинается.
Витя застонал и накрылся одеялом с головой.
К приезду свекрови Аля успела только умыться и натянуть домашний костюм — старенькие легинсы и футболку с надписью «Everything will be OK», которая с каждым годом казалась всё более саркастичной.
Капитолина Андреевна, женщина корпулентная, с прической «я упала с сеновала, тормозила головой» и взглядом опытного таможенника, вплыла в квартиру, неся перед собой сумку-тележку, как таран. Запахло нафталином, корвалолом и чем-то неуловимо кислым — запахом старости и претензий.
— Ну, здравствуйте, бояре! — провозгласила она, скидывая растоптанные туфли прямо посреди узкого коридорчика. Аля поморщилась: коврик для обуви лежал буквально в десяти сантиметрах, но попасть на него было ниже достоинства Капитолины.
— Здравствуйте, мама, — Витя вышел из спальни, почесывая живот. На нем были растянутые треники с отвисшими коленями. Аля сто раз порывалась их выкинуть, но Витя стоял насмерть: «Они мягкие!».
— Ох, сынок, совсем тебя жена не кормит, одни мослы торчат, — тут же запричитала свекровь, хотя «мослы» Вити были надежно укрыты слоем вполне себе уютного жирка, наеденного на Алининых борщах. — Ну ничего, мать приехала. Мать накормит.
Она по-хозяйски прошла на кухню, волоча за собой тележку. Колесики скрипели по ламинату, оставляя грязные следы. Аля мысленно досчитала до десяти. «Ламинат 33-го класса, износостойкий, выдержит», — успокаивала она себя.
— Так, где банки? — Капитолина плюхнулась на стул. Тот самый, у которого ножка слегка шаталась. Аля знала об этом дефекте и никому не разрешала на него садиться, кроме незваных гостей. Маленькая, но месть.
— У нас нет банок, Капитолина Андреевна, — спокойно ответила Аля, доставая из шкафчика кофе. — Мы не консервируем. Мы покупаем по мере необходимости.
— Не консервируют они! — всплеснула руками свекровь. — Богатые больно? Банка огурцов в магазине сколько стоит? Рублей двести? А тут свои, натурпродукт! Я вот, — она похлопала по сумке, — привезла рецепт тети Шуры. Помнишь тетю Шуру, Витя? Которая в Воркуте жила? Царствие небесное, золотая была женщина, хоть и пила, как сапожник.
Витя кивнул, хотя тетю Шуру он помнил смутно — какой-то размытый образ с папиросой «Беломор» в зубах.
— Рецепт с аспирином! — торжественно объявила Капитолина. — Стоят как миленькие, не взрываются.
— Я не буду класть аспирин в еду, это вредно, — попыталась возразить Аля.
— Ой, вредно! Жить вообще вредно, от этого умирают! — отмахнулась свекровь. — Давай, доставай огурцы. Я их в ванной замочу.
Дальше начался ад. Кухня, которая еще утром сияла чистотой, превратилась в филиал овощебазы. Огурцы плавали в ванной, забивая сток землей и веточками. Укроп был разбросан по столу. Чесночная шелуха летела на пол.
Аля, стиснув зубы, пыталась минимизировать ущерб. Она ходила за свекровью с тряпкой, подтирая лужицы воды.
— Алька, ты чего мельтешишь? — раздраженно бросила Капитолина. — Сядь, не мешай процессу. И вообще, почему у тебя ножи тупые? Мужика в доме нет? Витя! Иди точи ножи!
Витя, который только устроился на диване с телефоном, чтобы посмотреть обзор на новый шуруповерт (он мечтал о «Маките», но жаба, в лице семейного бюджета, душила), покорно поплелся на кухню.
— Мам, нормальные ножи, я на прошлой неделе точил, — пробурчал он.
— Плохо точил! Помидор не режет, а давит. Это не нарезка, это пюре какое-то! У Игорюшки вот ножи всегда — бритва!
Игорюшка.
При упоминании этого имени у Али дернулся глаз. Игорь — младший брат Вити. Любимый сын. Солнышко сорока пяти лет от роду. Непризнанный гений, художник, музыкант, свободная личность и профессиональный нахлебник.
— Игорь ножи не точит, он их новые покупает, когда старые затупятся, на деньги, которые у нас занимает, — не выдержала Аля.
В кухне повисла тишина. Тяжелая, как чугунная сковорода. Капитолина Андреевна медленно положила огурец.
— Ты, Алевтина, Игоря не тронь, — голос её стал низким, вибрирующим. — У Игоря сложный период. Он ищет себя. У него душа тонкая, ранимая. А вы… вы мещане! Только о деньгах и думаете. Квартира трехкомнатная, машина, дача… Вам легко рассуждать. А мальчик страдает.
— Мальчик весит сто килограммов и страдает в основном от лени, — парировала Аля. Она знала, что переходит красную черту, но тормоза уже отказали. — Он занял у нас тридцать тысяч полгода назад. «На развитие бизнеса». Какого бизнеса, Капитолина Андреевна? Перепродажа чехлов для айфонов с «Алиэкспресса»? Где деньги? Где бизнес?
— Отдаст он! — взвилась свекровь. — Как только раскрутится! У него сейчас жена эта… змеюка… пилит его, вдохновения лишает. Не то что ты, Витю оседлала и едешь.
Витя стоял с ножом в руке и тоскливым видом. Ему хотелось исчезнуть. Раствориться. Стать огурцом в банке — там тихо, темно и рассол.
— Так, — сказала Аля. — Давайте закроем тему Игоря. Мы здесь огурцы солим или семейный совет проводим?
— Мы — солим. А ты — ядом брызжешь, — резюмировала Капитолина и снова схватилась за нож. — Витя, банку давай! Стерилизовал?
— В микроволновке, — буркнул Витя.
— Тьфу, деревня! В микроволновке! Над паром надо! Над паром! Всю жизнь над паром держали, и ничего, никто не помер. А от этих ваших волн — рак и импотенция.
Процесс закрутки продолжался еще три часа. За это время Аля узнала, что:
-
Она неправильно режет укроп («надо крупнее, аромата не будет»).
-
Соль у нее «какая-то не соленая» (Аля покупала морскую, мелкую).
-
Она слишком много тратит воды («счетчик крутится, как бешеный, я слышу!»).
-
Витя выглядит плохо, потому что она его «заездила».
Но настоящий взрыв произошел во время обеда.
Аля, желая хоть как-то сгладить углы и показать себя хорошей хозяйкой (инстинкт «быть хорошей девочкой» все еще жил в ней, несмотря на 55 лет и жизненный опыт), приготовила курицу с картошкой в духовке. Мариновала в соевом соусе, добавила ложку меда, прованские травы. Запах стоял божественный.
Они сели за стол. Свекровь, утирая пот со лба (битва с урожаем утомила даже ее), оглядела стол критическим взглядом.
— Хлеб где? — спросила она.
— Вот, в нарезке, — Аля подвинула тарелку с аккуратными ломтиками багета.
— Это булка. А хлеб где? Черный? Бородинский? Или «Дарницкий»? Мужику черный хлеб нужен, для силы. А от этой ваты только живот пучит.
— Мы не покупаем черный, он плесневеет, не успеваем съедать, — терпеливо объяснила Аля.
— Плесневеет… — проворчала Капитолина. — Сухари сушить надо! В войну за корочку хлеба убивали, а вы…
Она подцепила вилкой кусок курицы. Понюхала. Скривилась.
— Сладкая? — спросила она с таким видом, будто нашла в тарелке таракана.
— С медом и соевым соусом, — ответил Витя, с аппетитом уплетая свою порцию. Ему нравилось. Он любил, когда Аля готовила «по-ресторанному».
— Испортила продукт, — вынесла вердикт свекровь, отодвигая тарелку. — Курица должна быть с солью, с чесночком, с перчиком. А это… извращение. Китайщина какая-то. Скоро лягушек жрать начнете. Я это есть не буду. У меня от сладкого мяса поджелудочная встанет. Свари мне яйцо. И картошки дай просто, без этих твоих трав. Сеном пахнет.
Аля почувствовала, как внутри, в районе солнечного сплетения, начинает закипать маленький ядерный реактор. Она встала, молча забрала тарелку у свекрови и грохнула ее в раковину. Грохот получился знатный. Барсик, сидевший под столом в ожидании подачки, пулей вылетел в коридор.
— Яйцо, значит, — тихо сказала Аля. — Хорошо.
Она поставила ковшик на плиту. Движения были резкими, дергаными.
— Ишь, нервная какая, — прокомментировала Капитолина, жуя пустую картошку. — Лечиться надо, Алевтина. Пустырник попей. Или валерьянку. А то климакс — дело такое, крышу сносит. Я вот в твои годы уже внуков нянчила, мне дурить некогда было. А у вас детей нет, вот ты и бесишься. Энергию девать некуда.
Это был удар ниже пояса. Запрещенный прием.
Тема детей была в их семье табу. Закрытая дверь, заколоченная досками, на которой висел амбарный замок. Детей у них с Витей не получилось. Не потому что не хотели, а потому что… так вышло. Долгие годы лечения, надежды, слезы в подушку, снова врачи, снова отрицательные тесты. А потом они просто смирились. Решили жить для себя. Это была их общая боль, заросшая, зарубцевавшаяся, но все еще ноющая на погоду.
Витя поперхнулся. Он знал, что сейчас будет. Он видел, как побелели костяшки пальцев Али, сжимающих край столешницы.
— Мам, перестань, — тихо сказал он.
— А что перестань? Правду говорю! — разошлась Капитолина. Она не чувствовала опасности, как глухой тетерев на токовище. — Живете, как два эгоиста. Для себя. Квартира огромная, пустая. Детского смеха нет. Кота завели вместо ребенка, тьфу, срамота. Лучше бы из детдома взяли, хоть какая-то польза была бы обществу. А так — пустоцветы.
Аля медленно повернулась. В кухне стало тихо. Даже холодильник перестал гудеть, словно прислушиваясь.
— Пустоцветы, говорите? — голос Али был спокойным, страшным в своем спокойствии. — Эгоисты?
Она подошла к столу.
— А теперь послушайте меня, Капитолина Андреевна. Внимательно послушайте, потому что повторять я не буду. Эгоисты — это мы, когда оплатили вам операцию на глазах три года назад? Сто двадцать тысяч. Мы тогда машину хотели менять, но отдали деньги вам. Чтобы вы видели. Чтобы вы могли видеть этот мир и нас, «пустоцветов». Эгоисты — это мы, когда ваш Игорюшка разбил машину по пьяни, и Витя бегал, занимал у друзей, чтобы отмазать брата от тюрьмы? Эгоисты — это я, когда пустила вас пожить к нам на три месяца, пока у вас ремонт шел, и терпела ваши нравоучения каждый божий день?
— Ты меня куском хлеба попрекаешь? — ахнула свекровь, хватаясь за сердце (жест был отработан годами, Станиславский бы аплодировал стоя). — Я мать! Я Витю родила!
— Родили. Спасибо. Но это не дает вам права топтаться по нашей жизни в грязных сапогах. Вы назвали нас пустоцветами. Вы сказали, что я плохая хозяйка. Вы оскорбили мой дом, мою еду, моего мужа и меня.
— Я правду сказала! — взвизгнула Капитолина.
— Ваша правда, мама, никому не нужна, если она убивает, — Аля посмотрела на мужа. — Витя, вызови такси.
— Что? — свекровь опешила. — Какое такси? Я еще огурцы не докрутила!
— Огурцы можете забрать. Вместе с тазиком. Витя, телефон. Вызывай. Класс «Комфорт». Адрес мамин ты знаешь.
— Ты меня выгоняешь? Из дома сына?
— Да. Выгоняю. И больше ноги вашей здесь не будет. Никогда.
— Витя! — Капитолина повернулась к сыну, ища защиты. — Скажи ей! Ты мужик или тряпка? Твоя баба мать родную из дома гонит!
Витя сидел, опустив голову. Он разглядывал узор на скатерти. Желтый цветочек, синий цветочек. Ему было стыдно. Стыдно за мать, стыдно за себя, стыдно перед Алей. Но где-то в глубине души, там, где еще теплились остатки мужского самолюбия, он понимал: Аля права.
— Мам, — поднял он глаза. Взгляд был усталый. — Поезжай домой. Правда. Не надо было про детей. Это лишнее.
— Ах вот как! — Капитолина Андреевна вскочила так резво, что стул с шатающейся ножкой жалобно скрипнул. — Предал мать! Променял на юбку! На эту… бесплодную…
— Вон! — рявкнула Аля так, что звякнули стекла в серванте. — Вон отсюда! Сию минуту!
Сборы были недолгими, но шумными. Капитолина металась по коридору, швыряла вещи в сумку, причитала, проклинала и сыпала угрозами.
— Я вам этого не прощу! Ноги моей здесь не будет! Прокляну! Игорю скажу, он вам покажет! Вы у меня еще приползете, стакан воды попросите!
Напоследок она все-таки попыталась забрать огурцы, но тазик был слишком тяжелым.
— Подавитесь своими огурцами! — плюнула она. — И курицей своей сладкой! Чтоб у вас диатез вылез!
Дверь захлопнулась. Наступила тишина. Звенящая, плотная ватная тишина.
Аля стояла посреди коридора, прислонившись спиной к стене. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Она посмотрела на свои руки — пальцы мелко тряслись.
— Вот и поговорили, — прошептала она.
Витя вышел из кухни. Он выглядел постаревшим лет на десять. Плечи опущены, в глазах — растерянность.
— Аль…
— Не надо, Витя. Ничего не говори.
Она пошла на кухню. Там царил разгром. Огуречные очистки, лужи на полу, грязная посуда. Поле битвы после поражения орды. Аля взяла губку, включила воду и начала методично, механически мыть посуду. Теплая вода успокаивала. Пена от «Фейри» с запахом лимона пахла искусственно, но приятно.
— Видеться со своей мамой теперь будешь вне нашего дома, — повторила она свой ультиматум, оттирая то самое пятно жира.
Витя сел за стол.
— Я понял, Аль. Я поговорю с ней завтра. Когда она остынет.
— Не надо с ней говорить. Бесполезно. Горбатого могила исправит. Просто прими это как факт. У нас дома — карантинная зона. Свободная от Капитолины Андреевны.
— А как же праздники? Новый год? День рождения?
— Я на Новый год буду здесь. С тобой. Если хочешь — поезжай к ней. Но я туда не поеду. И она сюда — нет. Хватит. Я хочу прожить остаток жизни спокойно. Без аспирина в огурцах и без грязи в душе.
Аля выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Посмотрела на мужа.
— Есть хочешь? Чай налить?
— Налей, — вздохнул Витя. — И плесни туда… того. Из пузатой бутылки. Коньяку.
— Плесну.
Она достала початую бутылку коньяка, которую держали для компрессов и особых случаев. Сегодня был особый случай. День Независимости.
Аля налила немного коньяка в чай мужу, потом подумала и плеснула себе прямо в кружку. Сделала глоток. Горячая волна прокатилась по пищеводу, немного расслабляя спазм в желудке.
— Знаешь, Вить, — задумчиво сказала она, глядя в окно, где начинал накрапывать мелкий осенний дождь. — А ведь она права была в одном.
— В чем? — насторожился Витя.
— Ножи действительно тупые. Завтра отнеси в мастерскую. Сам не точи, только портишь лезвие.
Витя хмыкнул. Потом улыбнулся — слабо, уголком рта.
— Отнесу. И огурцы эти… давай выкинем? Не будем солить.
— Почему? — удивилась Аля. — Огурцы-то ни в чем не виноваты. Засолим. Только по моему рецепту. С горчицей и дубовым листом. Как бабушка учила. Без аспирина.
Они сидели на кухне, пили чай с коньяком, и в воздухе, который еще полчаса назад был наэлектризован ненавистью, начинал потихоньку восстанавливаться нормальный уровень кислорода. На полу, под батареей, мурчал вернувшийся из изгнания Барсик. Жизнь налаживалась.
Но Аля знала: это только начало. Капитолина Андреевна так просто не сдастся. Она затаилась, как партизан в лесах Белоруссии, и готовит ответный удар. И в этом ударе наверняка будет задействовано её главное оружие — Игорюшка…
Затишье длилось ровно три дня. Это были три самых спокойных дня в жизни Али за последние десять лет. Телефон молчал, Витя ходил на цыпочках, боясь спугнуть хрупкий мир, а Барсик наконец-то перестал прятаться под диваном и спал пузом кверху посреди ковра, демонстрируя полное доверие к вселенной.
Но Аля, как опытный бухгалтер, знала: дебет с кредитом так просто не сходятся. Если где-то убыло (исчезла свекровь), значит, где-то должно прибыть (появятся проблемы).
Во вторник вечером, когда Аля жарила котлеты (смешанный фарш, свинина-говядина, по акции в «Ленте» за 349 рублей, лука побольше для сочности), у Вити зазвонил телефон.
Витя посмотрел на экран, побледнел и схватил трубку, убегая в ванную. Аля лишь хмыкнула, переворачивая шкварчащую котлету. Вода в ванной зашумела — классическая тактика шифрования.
Через десять минут муж вышел. Вид у него был побитый. Он сел за стол, повертел в руках солонку.
— Аль… Там это…
— Что «это», Витя? Маме плохо? Скорую вызывали?
— Нет, скорую не вызывали. Но давление 180. Лежит пластом. Говорит, сердце колет.
— Корвалол пила?
— Пила. Не помогает.
— Пусть вызывает врача. Участкового. Или платную неотложку, — спокойно сказала Аля. — Деньги на врача я дам. Переведу тебе на карту.
Витя замялся.
— Да не в враче дело… Там Игорь звонил.
— А, тяжелая кавалерия подтянулась, — Аля выключила плиту. — И что говорит наш юный предприниматель?
— Говорит, надо встретиться. Поговорить. По-семейному.
— Пусть приходит, — пожала плечами Аля. — Котлет на всех хватит. Только пусть свои тапки несет, гостевые я после мамы выкинула.
Игорь приехал через час. Младший брат Вити выглядел как постаревший подросток: модные рваные джинсы, обтягивающие далеко не стройные ноги, толстовка с каким-то непонятным брендом и взгляд человека, которому все должны, но никто не дает.
Он вошел в квартиру, не поздоровавшись с Алей, кивнул брату и сразу прошел на кухню.
— Ну, здорово, родственнички, — Игорь плюхнулся на стул (Аля с садистским удовольствием отметила, что он сел именно на тот, с шатающейся ножкой). — Довели мать? Лежит, встать не может. Плачет. Говорит, выгнали, как собаку.
— Не как собаку, Игорь, а как человека, перешедшего границы дозволенного, — Аля поставила перед ним тарелку. Котлеты пахли одуряюще. Игорь сглотнул, но попытался сохранить лицо оскорбленной невинности.
— Границы… Вы тут в шоколаде живете, — он обвел взглядом кухню. — Ремонт отгрохали. Техника «Бош». А мать в своей хрущевке гниет.
— Мать живет в двухкомнатной квартире, Игорь. Одна. С пенсией и нашей ежемесячной помощью, — парировала Аля. — А ты, я слышала, опять без работы?
— Я в поиске! — огрызнулся Игорь, хватая вилку. — У меня проекты. Стартап. Криптовалюта, слышала про такое? А, куда тебе, ты ж бухгалтер, у тебя счеты в голове. Там сейчас тема верная, вложиться надо, через месяц иксы сделаю.
— Иксы он сделает, — вздохнула Аля. — Игорь, давай к делу. Зачем пришел? Денег просить?
Игорь поперхнулся котлетой.
— Не просить, а требовать! Справедливости! Мама после вашего скандала слегла. Ей нужны лекарства. Хорошие. Импортные. И санаторий нужен, про который она говорила. Вы ее довели — вы и платите. С вас сто тысяч. Это как моральная компенсация.
Витя, сидевший в углу, сжался. Сто тысяч для них были суммой огромной. Это отпуск, это зимняя резина, это, в конце концов, спокойствие на случай форс-мажора.
— Вить, скажи ей, — Игорь повернулся к брату. — Ты ж мужик! У тебя мать умирает!
Витя поднял глаза на Алю. В его взгляде была мольба: «Аль, ну давай дадим, чтоб отстал. Ну займем где-нибудь».
Аля медленно вытерла руки полотенцем. Она ждала этого момента.
— Сто тысяч, значит? — переспросила она. — На лекарства и санаторий?
— Да! — Игорь победно выпятил челюсть.
Аля подошла к шкафу в коридоре, достала оттуда папку с документами и калькулятор. Вернулась, села напротив деверя.
— Хорошо. Давай считать. Витя, налей брату чаю. Разговор будет долгий.
Она открыла папку. Там, аккуратно подшитые, лежали чеки, расписки и выписки из банка. Аля любила порядок. Порядок — это единственное, что спасает от хаоса в этом безумном мире.
— Итак, — начала она, звонко щелкая кнопками калькулятора. — Январь 2023 года. Игорь берет у Виктора 15 тысяч рублей на ремонт машины. Отдачи не было. Март 2023 года. Маме на юбилей мы дарим 20 тысяч. Плюс стол накрывали мы — еще 15. Ты пришел с бутылкой дешевого шампанского и съел икры на пятерку. Идем дальше. Июнь. Ты занимаешь 30 тысяч на «бизнес с чехлами». Где деньги, Игорь?
— Я отдам! — покраснел Игорь. — Бизнес прогорел, поставщики кинули!
— Допустим. Итого твой долг нам — 45 тысяч прямых займов. Плюс косвенные расходы на маму, которые тянем только мы. Коммуналку ее кто платит? Витя. Лекарства ежемесячно — Витя. Продукты — мы возим. А ты, любимый сын, что делаешь?
— Я ей душу грею! — взвизгнул Игорь. — Я к ней прихожу, разговариваю! А вы откупаетесь!
— Душу греешь, — кивнула Аля. — Отлично. Тарифицируем обогрев души. Но есть еще один момент. Дача.
При слове «дача» Игорь напрягся. Дача — шесть соток в садоводстве «Заря» с щитовым домиком — была яблоком раздора. Формально она принадлежала матери.
— Мама сказала, — Игорь злорадно усмехнулся, — что если вы не извинитесь и не дадите денег, она напишет дарственную на дачу на меня. Вот так! Останетесь без огорода. Будете картошку в «Пятерочке» покупать, гнилую.
Витя охнул. Он любил дачу. Он там теплицу своими руками поставил.
— Пусть пишет, — спокойно сказала Аля.
— Что? — Игорь опешил. — Ты не поняла? Она на МЕНЯ перепишет.
— Я поняла, Игорь. Прекрасно поняла. И я говорю: пусть пишет. Прямо завтра. Витя, дай ему ручку и бумагу, пусть запишет, какие документы нужны для МФЦ.
Аля закрыла папку и посмотрела на Игоря с ледяной улыбкой.
— Ты хоть представляешь, Игорюша, сколько стоит содержание этой дачи? Членские взносы в СНТ — 12 тысяч в год. Электричество — там проводка старая, потери большие. Налог на землю. А крыша в домике течет, Витя собирался перекрывать этим летом, материал стоит тысяч сорок минимум. Забор падает. Водопровод менять надо. Если дача будет твоя — это всё твои расходы. Ты готов? У тебя есть лишние сто тысяч в год, чтобы просто поддерживать эту рухлядь, чтобы она не развалилась?
Игорь моргал. В его бизнес-плане дача числилась как актив, который можно продать и купить биткоины, а не как пассив, который сосет деньги.
— Я… я продам ее!
— Кому? — рассмеялась Аля. — Участок на болоте, домик под снос? Соседка тетя Валя свой такой же три года продает за триста тысяч, никто не берет. А долги по взносам на тебе повиснут сразу.
Игорь молчал. Калькулятор в его голове пытался обработать новую информацию, но выдавал ошибку.
— Так вот, — резюмировала Аля. — Денег мы не дадим. Ни копейки. Хочешь лечить маму — иди работать. Грузчиком, таксистом, курьером. Вон, в доставку иди, там сейчас платят нормально, если ногами шевелить. А дачу… Забирай. Витя, ты как? Переживешь без теплицы?
Витя посмотрел на жену. Потом на брата, который сидел красный, потный и жадный. Вспомнил, как горбатился на этих грядках, пока Игорь лежал в гамаке с пивом. Вспомнил, как мама вечно отдавала Игорю лучшие ягоды: «Ему витаминчики нужны, он слабенький».
— Переживу, — твердо сказал Витя. Голос его окреп. — Забирай дачу, Игорь. И маме передай: денег нет. Я к ней в субботу приеду, продукты привезу. Гречку, молоко, курицу. Лекарства куплю по списку, сам. Денег на руки не дам. И тебе не дам.
— Вы… вы… — Игорь вскочил. Стул грохнулся. — Жлобы! Куркули! Чтоб вы подавились своими деньгами!
Он вылетел из кухни, даже не доев котлету. В коридоре грохнула дверь.
— Котлету не доел, — заметила Аля. — А говоришь, голодают.
Прошел месяц.
Октябрь вступил в свои права, забарабанил дождями по карнизам, заставил достать теплые одеяла.
Жизнь в квартире Али и Вити изменилась. Нет, чудес не произошло. Капитолина Андреевна не исправилась, Игорь не стал олигархом, а Витя не превратился в Рэмбо. Но воздух в доме стал другим. Чистым.
«Эмбарго» работало.
Свекровь, конечно, устроила показательное выступление. Звонила всем дальним родственникам вплоть до троюродной тетки из Саратова, рассказывая, что невестка-ведьма опоила сына зельем и не пускает мать на порог. Тетка из Саратова звонила Але, пыталась стыдить. Аля вежливо выслушала, сказала: «Приезжайте, забирайте Капитолину Андреевну к себе, ей там климат полезнее», — после чего тетка испарилась со скоростью звука.
Витя ездил к матери раз в неделю. По субботам. Возвращался выжатый, как лимон, пахнущий корвалолом, но спокойный.
— Ругалась? — спрашивала Аля, наливая ему суп.
— Ругалась, — кивал Витя, ломая хлеб. — Говорит, что мы бессердечные. Что Игорь голодает. Что дачу она на него переписала-таки.
— Ну и слава богу. Баба с возу — кобыле легче.
Однажды вечером, когда за окном выл ветер, а дома было тепло и уютно, Аля сидела в кресле с вязанием (решила связать плед, нервы успокаивает лучше психолога), а Витя смотрел хоккей.
— Аль, — вдруг сказал он, не отрываясь от экрана.
— М?
— Игорь звонил сегодня. Денег просил.
— И что ты? — спицы в руках Али на секунду замерли.
— Сказал, что у меня все деньги у жены. А жена злая, не дает.
Аля улыбнулась.
— Правильно. Вали всё на меня. Я женщина крепкая, выдержу. Я у нас в семье буду Министром Финансов и Обороны. А ты — Министром Иностранных Дел. Ведешь переговоры с трудными партнерами.
— Он сказал, что ему налог на дачу пришел. И председатель СНТ требует взносы за два года. Орет.
— Ну вот. Жизненный опыт, он платный, Витя. Пусть учится.
Витя помолчал.
— Наши побеждают, — сказал он, кивнув на телевизор. — Три-один.
— Молодцы, — отозвалась Аля. — Главное, чтобы не расслаблялись в третьем периоде.
Она посмотрела на мужа. Лысина блестит в свете торшера, домашние штаны все те же, вытянутые, но лицо… Лицо стало спокойнее. Ушло то затравленное выражение, которое появлялось при каждом звонке телефона. Он знал, что за его спиной теперь стена. И эта стена — она, Аля.
И пусть она «мегера», пусть «змея подколодная» и «эгоистка». Зато у нее дома чисто, вкусно пахнет пирогами (сегодня с капустой, бюджетно и сердито), и никто не ищет аспирин в огурцах.
Барсик спрыгнул со шкафа, прошелся по Алиным коленям, включив свой мурчательный мотор на полную мощность.
— Жизнь — это не то, что с нами происходит, Витя, — философски заметила Аля, поправляя очки. — А то, как мы это перевариваем.
— Это ты где вычитала? — усмехнулся муж.
— В интернете. В паблике «Мудрость стервы». Как раз про меня.
Она отложила вязание.
— Чай будешь? С лимоном?
— Буду. И бутерброд. С той колбасой, которую ты спрятала.
— Я не спрятала, я убрала, чтоб не заветрилась. Докторская, ГОСТ. По 600 рублей килограмм, между прочим.
— Вот-вот. Буржуи мы с тобой, Алевтина.
— Не мы такие, жизнь такая, — подмигнула Аля и пошла на кухню, шлепая тапками.
В коридоре висели новые часы. Круглые, белые, без всяких сов. Они тихо и мерно отсчитывали время их новой, спокойной жизни. В которой свекровь была, конечно, неизбежным злом, но злом удаленным, локализованным где-то на другом конце города, как грозовая туча, которая грохочет, но дождь льет уже не на твои грядки.
Аля включила чайник. Посмотрела на свое отражение в темном окне. Усталая женщина с морщинками у глаз. Но глаза живые. И губы улыбаются.
— Ничего, прорвемся, — сказала она своему отражению. — Главное — не пускать козлов в огород. И свекровей в кухню.
Чайник весело свистнул, подтверждая правильность выбранного курса.
