Он думал, что умер, но в аду почему-то пахло кислой капустой, мокрой овчиной и дешевым табаком. История о человеке, который потерял всё, чтобы найти себя в глуши, где даже снег кажется чужим и враждебным.
***
Я был уверен, что сдох.
Окончательно и бесповоротно, как дохнет аккумулятор на морозе — без надежды на «прикурить».
Но смерть оказалась на удивление вонючей.
Вместо ангельских труб или хотя бы стерильной больничной тишины в нос ударил густой, наваристый дух перекисшей капусты. К нему примешивался запах старой псины и чего-то еще, резкого, лекарственного.
Я попытался открыть глаза. Веки словно склеили «Моментом».
— Лежи уже, убогий. Не дёргайся.
Голос был женский, но ласки в нем было не больше, чем в ударе рельсом по голове. Грубый, прокуренный, с той особой деревенской хрипотцой, от которой городскому жителю хочется втянуть голову в плечи.
Я все-таки разлепил глаза.
Потолок. Деревянный, темный, в трещинах, похожих на русла пересохших рек. С балки свисает пучок какой-то сухой травы.
— Где… я? — язык ворочался во рту, как чужой.
— В Караганде, — отрезал голос. — Пить будешь? Или сразу в гроб?
Надо мной нависло лицо. Не ангел, точно. Баба. Лет пятидесяти, а может, и всех семидесяти — пойди разбери этот загар, въевшийся в кожу, как грязь. Глаза колючие, серые, смотрят не с жалостью, а с брезгливостью, как на раздавленного слизняка.
— Пить…
Она сунула мне в губы край железной кружки. Вода была ледяной и отдавала железом. Я жадно глотал, давясь, вода текла по подбородку, за шиворот.
— Хватит. А то выблюешь сейчас всё, а мне стирать.
Она убрала кружку и вытерла мне рот жесткой тряпкой. Грубо, сильно, словно пол терла.
— Кто вы?
— Варвара. А ты кто, чудо в перьях?
Я попытался вспомнить. Кто я?
Глеб. Меня зовут Глеб. Я архитектор. Был.
— Глеб, — выдавил я.
— Глеб, — передразнила она. — Хлеб. Ладно, Глеб-хлеб. Живой пока. Ноги чувствуешь?
Я пошевелил пальцами под колючим одеялом. Вроде шевелятся. Но тело болело так, будто меня пропустили через мясорубку.
— Машину… мою машину…
Варвара усмехнулась. Усмешка у нее была страшная, кривая, обнажающая крепкие желтые зубы.
— Нету твоей машины. Груда железа в овраге. Скажи спасибо, что сам не фарш. Ветер как раз поднялся, я пошла сарай проверить, засов покрепче притворить, чтоб коз не выстудило. Гляжу — а там ты, в сугробе. Если бы не вышла, замело бы тебя к утру с концами. Весной бы нашли, когда оттаял. Подснежник хренов.
Она отошла, гремя чем-то у печки.
Я лежал и смотрел в темный потолок.
Авария. Точно. Метель, занос, фары встречки, удар, полет. Я бежал. Я просто ехал куда глаза глядят, лишь бы подальше от Инги, от ее мамаши, от всего этого позора.
И вот — приехал.
— Одежда… моя одежда… — прошептал я. На мне была какая-то рваная майка.
— В печке твоя одежда, — спокойно отозвалась Варвара, помешивая что-то в чугунке. — Пальто твоё кашемировое — в лоскуты, кровью пропиталось, да и не греет оно ни черта. Штаны тоже. Я сожгла.
— Сожгла?! Это же… это «Бриони»!
Я попытался приподняться, но дикая боль в ребрах швырнула меня обратно на подушку.
Варвара обернулась, уперев руки в бока. Руки у нее были страшные — большие, красные, с узловатыми пальцами.
— Да хоть хрен в лимоне! — рявкнула она. — Воняло от них дохлятиной и бензином. Радуйся, что трусы оставила. А игрушку твою, телефон этот, на окно кинула. Вон, валяется за геранью. Мертвый он, не дышит. Я проверить хотела, кому сообщить.
Она кивнула на подоконник, где среди горшков с чахлыми цветами лежал мой смартфон — черный, пыльный и бесполезный.
— Лежи тихо, барин, пока я добрая. А то выкину обратно в сугроб, там и рассказывай волкам про свои «Бриони».
***
Три дня я лежал пластом.
Варвара оказалась не просто грубой, она была невыносимой. Никакого сочувствия.
— Вставай, — командовала она утром. — Под себя ходить не дам. Вон ведро.
— Я не могу… Мне больно…
— Жить захочешь — сможешь.
Она не помогала мне встать. Стояла и смотрела, как я, кряхтя и скуля от боли, сползаю с высокой железной кровати. Каждое движение отдавалось в ребрах взрывом.
Я полз к ведру, чувствуя себя униженным до скотского состояния.
— Быстрее, — поторапливала она. — Воняет.
— Вы… вы садистка! — шипел я, пытаясь натянуть обратно одеяло.
— Я — хозяйка, — отрезала она. — А ты — приживалка. Лишний рот.
Она кормила меня той самой пустой похлебкой, от которой пахло капустой. Мяса там не было, только плавали сиротливые кусочки картошки.
— Жри, — ставила она миску на табурет.
— Я не буду это есть. Это помои.
— Не жри. Коту отдам. Васька!
Огромный серый котяра, такой же драный и мрачный, как хозяйка, тут же материализовывался из-под лавки.
— Нет! — я хватался за миску. Голод был сильнее гордости.
На четвертый день мне стало лучше. Я смог сесть и оглядеться.
Изба была старая, но крепкая. Чисто, но бедно. Иконы в углу, пучки трав, русская печь. Никакой техники. Ни телевизора, ни радио.
— У вас есть телефон? — спросил я Варвару, когда она вошла с охапкой дров.
— Чего?
— Телефон. Позвонить.
— Нету.
— Как нету? Мобильный?
— Не ловит здесь твоя мобила. Вышка за лесом, тридцать вёрст. И та сгорела по осени.
Она с грохотом свалила дрова у печи.
— Ты, Глебушка, попал в жопу мира. Сюда только волки срать ходят, да ты вот прилетел на своей жестянке.
— Мне нужно в город. У меня дела. Меня ищут.
— Кто тебя ищет? — она прищурилась, вытирая руки о передник. — Коллекторы? Или менты?
— Жена! — выпалил я. — Жена меня ищет.
Варвара расхохоталась. Смех у нее был лающий, неприятный.
— Жена? Да если бы мужик от меня сбежал в такую глушь, я б перекрестилась и замок сменила. Кому ты нужен, доходяга?
Меня это задело.
— Я, между прочим, известный архитектор! Я строил торговые центры!
— А печку растопить сможешь, архитектор?
— Это не мое дело.
— Вот именно. Твое дело — языком чесать. А мое — дрова таскать.
Она подошла ко мне вплотную. От нее пахло морозом и дымом.
— Слушай сюда, архитектор. Ты здесь никто. Звать тебя никак. Пока ты в моем доме, живешь по моим правилам. Жрешь, что дают. Спишь, где укажут. И не вякаешь. Понял?
Я смотрел в ее серые, выцветшие глаза и понимал: она не шутит.
— Понял, — буркнул я.
— Вот и славно. На, переоденься.
Она швырнула мне на колени сверток.
Я развернул.
Ватные штаны. Старая фланелевая рубашка в клетку. Шерстяные носки, штопаные-перештопаные.
— Это что? — я брезгливо поднял штаны двумя пальцами.
— Это вещи моего мужа. Покойного. Носи, не брезгуй. Он, в отличие от тебя, мужиком был.
— А я кто?
— А ты — тьфу, — она сплюнула на пол. — Городская неженка.
***
Ночью я не мог уснуть.
Ребра ныли, старый диван скрипел, а в голове крутилось это обидное «городская неженка».
Почему я здесь?
Из-за Инги. И её мамочки, Тамары Павловны.
Всё началось год назад. Моя фирма прогорела. Кризис, неудачный тендер, подстава партнеров — классика. Я остался должен. Много.
Инга тогда сказала: «Ничего, Глеб, мы справимся. Мама поможет».
Мама помогла. Тамара Павловна, владелица сети аптек, женщина-танк, женщина-каток.
Она закрыла мои долги. Но взамен забрала всё. Квартиру переписали на неё («для безопасности»), машину — на Ингу. Я остался ни с чем.
— Ты теперь наш, Глебушка, — ласково говорила тёща, поглаживая меня по плечу пухлой рукой в перстнях. — Живи, радуйся. Отрабатывай.
И я отрабатывал.
Возил тёщу по делам. Выгуливал их шпица. Согласовывал перепланировку их дачи.
Я превратился в прислугу. В их личного пуделя.
Инга изменилась. Перестала смотреть на меня как на мужчину.
— Глеб, принеси… Глеб, подай… Глеб, мама сказала, ты неправильно плитку выбрал.
— Инга, я архитектор! Я знаю, какую плитку надо!
— Ты банкрот, Глеб. А мама платит. Так что молчи.
Последней каплей стал тот вечер. Юбилей Тамары Павловны.
Я случайно услышал их разговор на кухне.
— Мам, ну сколько он еще будет тут болтаться? — капризно тянула Инга. — Он меня бесит. Ходит с кислой рожей, ноет.
— Потерпи, доча, — басил голос тёщи. — Сейчас дачу достроит, и выкинем. Пусть катится. Нам такой балласт не нужен. Найдем тебе нормального.
Балласт.
Меня трясло. Я выпил полбутылки коньяка прямо из горла, взял ключи от машины — той самой, что теперь принадлежала Инге, — и уехал.
В ночь. В метель.
Я просто хотел исчезнуть.
Ну вот, Глеб, ты и исчез.
Теперь ты в «Бриони» из ваты, лежишь на печи у старой грымзы и ждешь, когда она соизволит налить тебе щей.
Свобода, черт возьми.
***
На пятый день я встал окончательно.
Ходить было больно, но лежать было невыносимо. Варвара с утра ушла управляться по хозяйству.
Я послонялся по избе. Скука смертная.
На столе лежал кусок хлеба. Я отломил, сунул в рот. Черствый, но вкусный.
Заглянул в шкафчик. Может, там есть что-то получше?
Нашел банку сгущенки. Старую, еще советского образца, синюю.
О! Это же сокровище.
Я попытался открыть ее ножом, как в детстве. Руки дрожали. Нож соскочил и…
Звон.
Стекло.
Я задел локтем какую-то вазочку на полке. Она полетела вниз и разлетелась на мелкие осколки.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Варвара с ведрами.
Она увидела осколки. Ведра грохнули об пол, вода расплескалась.
— Ты… — прошипела она.
Ее лицо побелело. Она бросилась ко мне, оттолкнула так, что я отлетел к стене.
Она упала на колени и начала собирать осколки дрожащими руками.
— Что вы так… Это же просто ваза! — воскликнул я, потирая ушибленное плечо. — Я куплю вам новую! Десять новых!
Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы. Впервые я видел, как эта железная баба плачет.
— Новую? — тихо спросила она. — Ты купишь?
Она встала. В руке она сжимала осколок.
— Это ваза моего сына, — сказала она глухо. — Он мне ее подарил. С первой зарплаты. Двадцать лет назад.
— Ну… извините. Я не знал. А где ваш сын?
— На кладбище, — рявкнула она так, что я вздрогнул. — Там же, где и муж. Сгорели они. В бане. Угорели. А я осталась. Вазу вот берегла…
Она шагнула ко мне.
— Ты, паразит… Ты жрешь мой хлеб, спишь на моем диване, а теперь еще и память мою бьешь?
— Да я случайно! — заорал я. Нервы сдали. — Хватит меня попрекать! Я не просил меня спасать! Лучше бы я сдох в том овраге!
— Так вали! — заорала она в ответ. — Дверь открыта! Вали к волкам! Кому ты нужен, убогий? Жена выгнала, небось? Тряпка!
— Я не тряпка! Я… я человек!
— Человек? Ты — тень! Ты даже банку открыть не можешь, руки из задницы!
— Ах так?!
Я схватил куртку — старый ватник ее мужа — и рванул к двери.
— И уйду!
— Иди!
Я выскочил на крыльцо.
Мороз ударил в лицо, как пощечина. Снег слепил глаза.
Я сделал шаг, другой. Ноги проваливались в сугроб. Холод мгновенно пробрался под тонкую рубашку.
Куда идти? Кругом лес. Белое безмолвие.
Через пятьдесят метров я задохнулся. Ребра пронзило острой болью.
Я остановился. Оглянулся.
Из трубы избы Варвары шел дым. Единственное живое пятно в этом ледяном аду.
Я стоял и плакал. От бессилия, от злости, от холода.
Потом развернулся и побрел обратно.
Варвара стояла на крыльце. Курила самокрутку.
Она молча пропустила меня в дом.
Я сел у печки, дрожа всем телом.
Она поставила передо мной кружку с горячим чаем.
— Пей, — сказала она уже без злости, просто устало. — Герой-любовник.
***
Прошла неделя.
Мы больше не орали друг на друга. Установилось хрупкое перемирие.
Я старался быть полезным. Чистил картошку (криво, но старался), носил воду (по полведра, чтобы не надорваться), даже пытался колоть дрова, но Варвара, увидев мои потуги, отобрала топор:
— Ногу отрубишь, мне потом возиться. Иди лучше снег от крыльца отгреби.
Вечерами мы сидели у печки.
Она рассказывала про свою жизнь. Про мужа, который пил, но был «рукастый». Про сына, который мечтал стать летчиком. Про то, как она осталась одна в этой глуши, потому что не смогла жить среди людей, которые жалели ее.
— Жалость — она как кислота, — говорила Варвара, затягиваясь махрой. — Разъедает. Лучше уж злость. Злость силу дает.
А потом пришла беда.
Ночью началась буря. Ветер выл так, что казалось, дом сейчас взлетит, как у Элли.
Утром мы проснулись от страшного грохота.
Варвара кинулась к окну.
— Сарай! — вскрикнула она. — Крышу снесло!
Она накинула тулуп и выскочила на улицу. Я за ней.
Картина была жуткая. Огромная старая сосна, не выдержав ветра, рухнула прямо на сарай, где жили козы — главное богатство Варвары. Крыша провалилась, балки трещали.
Внутри истошно блеяли животные.
— Манька! Борька! — Варвара кинулась к дверям.
Дверь заклинило перекошенной балкой.
Варвара дергала ручку, выла от отчаяния, била плечом. Бесполезно.
— Топор! — крикнул я. — Неси топор!
Она принесла колун.
Я перехватил его поудобнее.
— Отойди!
Я бил по косяку, забыв про ребра, про боль, про то, что я «неженка». Я был архитектором, я знал, где несущая конструкция, куда бить.
Щепки летели в лицо.
Дверь поддалась.
Мы ворвались внутрь. Там был хаос. Снег, обломки, перепуганные козы.
— Хватай мелких! — скомандовала Варвара.
Мы таскали коз в дом, в сени.
Последним оставался Борька — здоровый козел с крутыми рогами. Его придавило балкой.
Варвара пыталась поднять бревно, но сил не хватало. Она плакала, упиралась ногами в грязный пол.
— Помоги! Глеб!
Я подскочил. Вдвоем мы навалились.
— Раз, два, взяли!
Бревно чуть сдвинулось. Козел, почуяв свободу, рванулся, боднул меня рогом в бок (в тот самый, больной!) и выскочил.
Бревно рухнуло обратно, прижав мне руку.
— А-а-а! — заорал я.
Варвара как-то нечеловечески рыкнула и одна, на чистом адреналине, приподняла бревно.
Я выдернул руку. Кровь.
— Бежим! — заорала она. — Сейчас всё рухнет!
Мы вывалились из сарая за секунду до того, как остатки крыши окончательно сложились внутрь.
***
Мы сидели на полу в сенях, среди блеющих коз.
Грязные, мокрые, в крови и опилках.
У меня была разодрана рука и, кажется, снова сломано ребро. У Варвары на лбу расплывалась огромная шишка.
Она смотрела на меня. Долго. Пристально.
Потом вдруг протянула руку и коснулась моей щеки. Пальцы были шершавые, но теплые.
— Ну ты… — выдохнула она. — Ты это… мужик, Глеб.
Я криво улыбнулся.
— А то. «Бриони», — хмыкнул я.
— Да хрен с ним, с «Бриони». Ты… спасибо.
В этот момент тишину в избе разрезал тонкий, противный писк.
Мы оба вздрогнули. Звук шел от окна.
Я повернул голову. На облупленном подоконнике, где Варвара бросила мой телефон неделю назад, что-то светилось.
— Это он? — спросила Варвара шепотом, будто там бомба тикала.
Я с трудом поднялся, подошел к окну. Телефон лежал на солнцепеке. Видимо, скупое весеннее солнце нагрело черный корпус, и аккумулятор, впавший в кому, решил выдать последний импульс.
Экран мигнул. Одно деление. Сеть! Ветер, снесший крышу, видно, пригнал волну откуда-то с трассы.
Пришло СМС.
От Инги.
«Глеб, вернись. Мы всё простим. Мама согласна переписать на тебя старую машину. Нам нужен проект. Срочно».
Я смотрел на экран.
Вот он, мой билет назад. В теплый, сытый мир. К унижениям, к «пуделю», но в тепло.
Надо только позвонить. Сказать, где я. Приедут, заберут.
Варвара увидела свет экрана.
— Ловит? — спросила она тихо.
— Да.
— Звони.
Она отвернулась и начала гладить козу. Плечи ее опустились. Она снова стала старой, одинокой бабой в пустом доме.
— Звони, — повторила она. — Спасут тебя.
Я посмотрел на ее сгорбленную спину. На коз, которые жались к ней. На разбитую руку.
Вспомнил Ингу. «Мама согласна переписать старую машину». Подачка. Кость собаке.
Я посмотрел на Варвару. Она меня спасла. Выходила. Кормила последним. И сейчас не держит.
А я?
Я нажал кнопку «Выключить».
Экран погас.
— Села батарейка? — спросила Варвара, не оборачиваясь.
— Нет, — сказал я. — Я выключил.
Она медленно повернулась.
— Дурак?
— Может быть. Но проект я им не сдам.
— Какой проект?
— Дачи. Пусть сами строят. А нам… нам сарай чинить надо. Весна скоро.
***
К весне мы починили сарай.
Я научился держать топор. Руки покрылись мозолями, въевшаяся грязь не отмывалась, но мне было плевать.
Я отрастил бороду. Варвара сказала, что я похож на попа-расстригу, но мне шло.
Однажды, когда снег уже сошел, и дорога раскисла в черную кашу, к дому подъехал черный джип.
Из него вышли двое. Крепкие ребята в коже.
Варвара вышла на крыльцо с ружьем.
— Чего надо?
— Бабка, тут мужика не видела? Городской такой, хлипкий. Жена ищет. Говорят, видели машину в овраге.
Я стоял в сенях. Сердце колотилось.
Они нашли. Все-таки нашли.
Варвара молчала. Она даже не посмотрела в мою сторону.
— Был тут один, — сказала она спокойно, сплевывая на землю. — Зимой. Помер.
— Как помер?
— Обыкновенно. Замерз. Я его схоронила. Вон там, за лесом. Крест стоит. Хотите — проверяйте. Но дорога там — трактор не пройдет.
Верзилы переглянулись.
— Да ну нахрен, — сказал один. — Помер так помер. Тамара Павловна расстроится, конечно. А может и нет. Сказала, если живой — везти, если мертвый — хрен с ним.
Они сели в машину. Джип развернулся, обдав крыльцо грязью, и уехал.
Я вышел на крыльцо.
— Зачем? — спросил я. — Вы же могли… денег с них взять.
Варвара опустила ружье.
— Много ты понимаешь, архитектор. Деньги — бумага. А работник в хозяйстве нужен.
Она хитро прищурилась.
— И потом… кто мне еще сгущенку открывать будет?
— Я же разбил вазу…
— Склеишь. Руки-то у тебя теперь из правильного места растут.
Она достала кисет, свернула самокрутку.
— Ну что встал, как вкопанный? Иди коз корми, Тимоня.
— Кто? — не понял я.
— Тимоня. Был у нас в деревне дурачок такой, всё ходил, улыбался. Счастливый был. Вот и ты… счастливый. Живой же.
Я посмотрел на дорогу, где исчез джип. Потом на лес, который начинал зеленеть. Вдохнул полной грудью воздух — пахло талым снегом, землей и навозом.
Самый лучший запах на свете.
— Живой, — согласился я. — И есть хочу.
— Щи в печи, — буркнула Варвара и пошла в дом, шаркая стоптанными валенками.
Я постоял еще минуту.
Тимоня. Ну пусть будет Тимоня. Глеб умер в том овраге.
Я взял ведра и пошел к колодцу. Вода в нем была чистая, ледяная и вкусная. Как жизнь, которую я наконец-то начал пробовать на вкус.
Сможет ли человек, привыкший к комфорту, по-настоящему стать своим в мире, где ценятся только простые действия и грубая правда, или эта «деревенская идиллия» — лишь временная передышка перед неизбежным возвращением к прошлому?
