– Ну, закрывай глаза, именинница! Давай, давай, не подглядывай! – голос Виталия звучал возбужденно и радостно, как у ребенка, который прячет за спиной долгожданный сюрприз.
Ирина послушно зажмурилась, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее. Пятьдесят лет. Золотой юбилей. Дата серьезная, красивая. Они с мужем прожили вместе двадцать пять лет, вырастили сына, выплатили ипотеку. Ирина, конечно, не ждала бриллиантов, как в кино, но надежда на что–то особенное, личное, женское все же теплилась в душе. Может быть, сертификат в спа–салон, о котором она намекала последние полгода, оставляя открытые вкладки на его ноутбуке? Или красивые золотые серьги взамен тех, что она потеряла на море три года назад?
– Протягивай руки! – скомандовал муж.
Ирина вытянула ладони вперед. В них тут же опустилось что–то тяжелое, холодное и твердое. По форме предмет был плоским и широким, с длинной ручкой.
– Открывай! – выдохнул Виталий.
Ирина открыла глаза. В ее руках, перевязанная алой лентой, лежала сковорода. Большая, добротная, с антипригарным покрытием и, кажется, даже с индикатором нагрева.
– Ну как? – Виталий сиял, ожидая восторга. – Это же «Тефаль», последняя модель! Ты же сама жаловалась, что на старой блинчики пригорают. А тут – покрытие титановое, сносу не будет! Можно даже вилкой скрести, и ничего ей не сделается.
Ирина смотрела на черный круг сковородки, в котором отражалось ее растерянное лицо. Внутри что–то оборвалось с тонким, звенящим звуком. Пятьдесят лет. И сковорода. Как символ того, что ее место – исключительно у плиты, даже в юбилей.
– Спасибо, Витя, – выдавила она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Очень… практично.
– Вот именно! Практично! – подхватил муж, не замечая ее состояния. – Я долго выбирал, отзывы читал. Не какая–то там китайская ерунда, а вещь! Теперь будешь готовить свои котлетки с удовольствием. Кстати, мама скоро придет, надо бы стол накрывать. Ты же мясо замариновала?
– Замариновала, – эхом отозвалась Ирина. Она аккуратно положила «подарок» на стол. – Витя, а ты маме что–то купил? У нее ведь на следующей неделе тоже день рождения, семьдесят пять.
Виталий вдруг загадочно улыбнулся и подмигнул.
– О, это сюрприз! Я решил вручить ей сегодня, раз уж все собираемся. Чтобы два раза не вставать, как говорится. Все–таки юбилей у обеих, круглая дата.
Ирина не стала расспрашивать. Ей вдруг стало все равно. Она пошла на кухню, надела фартук поверх нарядного платья и принялась резать салаты. Праздничное настроение, едва появившись, улетучилось, как пар от той самой старой сковородки.
Через час раздался звонок в дверь. Пришла Зинаида Петровна. Свекровь была, как всегда, при параде: в люрексовой кофте, с высокой прической, щедро сдобренной лаком, и с неизменным выражением легкого страдания на лице, которое должно было вызывать у окружающих немедленное желание опекать и заботиться.
– Ирочка, с днем рождения, дорогая! – пропела она, протягивая невестке коробку конфет «Ассорти» и набор кухонных полотенец. – Вот, держи. В хозяйстве пригодится. А то я смотрю, у тебя вечно тряпки какие–то застиранные висят. Здоровья тебе, терпения и женской мудрости.
– Спасибо, Зинаида Петровна, – Ирина приняла подарки, стараясь не скрипнуть зубами от «добрых» пожеланий. – Проходите, садитесь за стол.
Виталий выскочил в прихожую, как чертик из табакерки, подхватил мать под руку и торжественно повел в гостиную.
– Мамуля! Ты сегодня прекрасно выглядишь! Прямо цветешь!
– Ох, Виталик, скажешь тоже… Цвету… Спину ломит с утра, еле дошла, давление скачет, – привычно затянула песню свекровь, усаживаясь на почетное место. – Старость – не радость. Вот, думаю, доживу ли до следующей весны…
– Доживешь, мам, еще как доживешь! – громко заявил Виталий. – Тем более что я для тебя такой подарок подготовил, который тебя на ноги поставит в два счета!
Он метнулся к серванту и достал плотный белый конверт. Ирина, расставлявшая тарелки, замерла.
– Мама, – голос мужа дрожал от торжественности. – Я знаю, как ты мучаешься с суставами. Я знаю, как ты давно мечтала о море. В общем… С юбилеем тебя, родная!
Зинаида Петровна дрожащими руками вскрыла конверт. Достала путевку.
– Санаторий «Русь»… Сочи… Три недели… Полный пансион… Лечение… – читала она вслух, и глаза ее расширялись. – Виталик… Сынок… Это же бешеные деньги!
– Сто двадцать тысяч, мам. Но для тебя ничего не жалко! Там лучшие грязи, массажи, воздух. Поедешь в бархатный сезон, отдохнешь как королева.
Свекровь всплеснула руками и разрыдалась.
– Ой, спасибо! Ой, кормилец ты мой! Не забыл мать, не бросил старуху! Господи, какое счастье…
Она обнимала сына, целовала его в щеки, а Виталий стоял гордый, расправив плечи, и сиял, как начищенный пятак.
Ирина стояла у двери с салатницей в руках. Оливье в хрустальной вазе казался ей вдруг нелепым и тяжелым. Сто двадцать тысяч. На путевку маме. И три тысячи – на сковородку жене. На пятидесятилетие.
Она знала их бюджет. Знала, что Виталий откладывал деньги «на машину» или «на черный день». Они оба работали, получали примерно одинаково, но Ирина свою зарплату тратила на продукты, коммуналку, одежду для мужа и сына, а Виталий «копил». Оказывается, он копил на маму.
– Ирочка! – голос свекрови вырвал ее из оцепенения. – Ты слышала? Виталик меня в Сочи отправляет! Какой молодец, а? Вот что значит – воспитание! А тебе что подарил? Похвастайся!
Ирина медленно подошла к столу, поставила салат.
– Сковородку, Зинаида Петровна. Титановую. Чтобы я вам котлеты жарила, пока вы с моря вернетесь.
В комнате повисла тишина. Виталий перестал улыбаться и нахмурился, уловив ледяной тон жены.
– Ир, ну ты чего сравниваешь? – буркнул он. – Мама болеет, ей лечение нужно. А тебе сковорода нужна была. Ты же сама говорила.
– Говорила, – кивнула Ирина. – Я еще говорила, что у меня зимние сапоги прохудились. И что зуб надо лечить, имплант ставить. Но сковорода, конечно, важнее.
– Ой, ну начинается! – Зинаида Петровна поджала губы, моментально сменив милость на гнев. – Вечно ты, Ира, всем недовольна. Муж старался, выбирал, а она нос воротит. Завидовать нехорошо, милочка. Мать – это святое. Мать одна, а жен может быть много.
Эта фраза стала последней каплей. Ирина посмотрела на мужа. Он молчал. Он не одернул мать, не защитил жену. Он просто сидел и ел огурец, делая вид, что ничего особенного не происходит.
– Вы правы, Зинаида Петровна, – тихо сказала Ирина, снимая фартук. – Жен может быть много. А вот жизнь у меня одна. И юбилей один.
Она бросила фартук на стул.
– Я не буду праздновать. У меня голова разболелась. Ешьте сами. Котлеты в холодильнике, сырые. Сковородка новая есть. Думаю, справитесь.
Она развернулась и ушла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Замка на двери не было, но заходить к ней никто не решился. Из гостиной доносилось недовольное бубнение свекрови и оправдывающийся бубнеж Виталия. Потом звякнули вилки. Они сели есть без нее.
Ирина лежала на кровати, глядя в потолок, и не плакала. Слез не было. Была только холодная, кристально чистая ярость и понимание: так дальше нельзя. Двадцать пять лет она была удобной. Экономила на себе, чтобы купить Виталику хорошую куртку. Готовила три блюда на ужин. Терпела капризы свекрови. И к чему это привело? К сковородке за три тысячи рублей против путевки за сто двадцать.
Она оценили ее стоимость. И эта стоимость оказалась ничтожно мала.
На следующее утро Виталий вел себя так, будто ничего не случилось.
– Ир, ты чего вчера взбрыкнула? – спросил он за завтраком, доедая вчерашний салат. – Мама расстроилась. Некрасиво получилось перед гостями, тетя Валя звонила, спрашивала, не заболела ли ты.
– Я не заболела, Витя. Я прозрела.
– Ой, давай без драм. Подумаешь, путевка. Ну, подкопил я денег, хотел маме приятное сделать. У нас же бюджет общий, но это были мои премиальные, я имел право.
– Общий бюджет? – Ирина подняла бровь. – Интересно. То есть, когда я покупаю продукты на всю семью со своей карты – это общий. А когда ты берешь сто тысяч из заначки – это твои премиальные?
– Ну ты же не болеешь! Тебе санаторий не нужен!
– Мне нужно уважение, Виталий.
Ирина встала из–за стола, взяла свою сумку.
– Я сегодня задержусь. Не жди.
Вечером она не пришла готовить ужин. Виталий звонил ей пять раз.
– Ты где? Есть хочется! – возмущался он в трубку.
– Пожарь яичницу. На новой сковородке. Она же сама жарит, ты говорил.
Ирина вернулась домой в десять вечера. С новой прической, маникюром и пакетами из дорогого бутика.
Виталий встретил ее в коридоре, глядя на брендовые пакеты с ужасом.
– Ты где была? Что это?
– Это подарки, – улыбнулась Ирина. – На мой юбилей.
– Кто подарил?
– Я сама.
Она прошла в комнату и начала доставать вещи. Итальянские сапоги. Дорогое белье. Набор люксовой косметики.
– Ира, ты с ума сошла? – Виталий схватил чек, торчавший из пакета. – Сапоги за тридцать тысяч?! Крем за пять?! Откуда деньги?
– Сняла с нашего «общего» счета. Того самого, где мы на ремонт ванной копили. Там как раз сто пятьдесят тысяч было. Я все потратила.
– Что?! – Виталий побелел и осел на диван. – Ты потратила деньги на ремонт?! На шмотки?! Ты нормальная? Нам плитку менять надо!
– Плитка потерпит. А я нет. Ты потратил сто двадцать на маму. Я потратила сто пятьдесят на себя. По–моему, справедливо. У нас же равноправие? Или ты считаешь, что я достойна только кухонной утвари?
– Но это же были деньги на семью! – заорал муж.
– А я и есть твоя семья, Витя. Была, по крайней мере.
Скандал был грандиозный. Виталий кричал про эгоизм, транжирство и безответственность. Звонил маме, жаловался. Зинаида Петровна орала в трубку так, что было слышно без громкой связи: «Гнать ее надо, идиотку! Обирает мужа!».
Ирина слушала это все с ледяным спокойствием. Она поняла, что страха нет. Есть только брезгливость.
На следующий день она подала на разделение лицевых счетов в квартире (благо, жилье было в долевой собственности) и объявила мужу о переходе на раздельный бюджет.
– С этого дня, Витя, мы живем как соседи. Коммуналку делим пополам. Продукты каждый покупает себе сам. Готовит каждый себе сам. Стирка – раздельно.
– Ты шутишь? – Виталий все еще не верил, что его уютный мир рушится. – Из–за какой–то сковородки?
– Из–за отношения, Витя. Из–за отношения.
Началась новая жизнь. Холодильник был поделен на полки. Ирина покупала себе форель, свежие овощи, хорошие сыры. Готовила легкие ужины на один раз. Виталий, не привыкший к кухонным хлопотам, сначала питался пельменями, потом пытался жарить картошку (которая пригорала даже на хваленой сковороде, потому что за ней нужно было следить).
Он ходил злой, голодный и помятый – рубашки гладить он тоже не умел, а Ирина к утюгу больше не прикасалась для его вещей.
Зинаида Петровна подливала масла в огонь.
– Ничего, сынок, потерпи! Она приползет! Деньги закончатся, и приползет! Женщине одной тяжело. А ты мужчина видный, найдем тебе другую, хозяйственную!
Но Ирина не приползала. Наоборот, она расцвела. Освободившееся от бытового рабства время она тратила на прогулки, чтение, встречи с подругами. Она записалась на курсы английского. Глаза ее заблестели.
Прошел месяц. Приближался день отъезда свекрови в санаторий. Виталий ходил гоголем, предвкушая, как мама отдохнет. Он сам отвез ее на вокзал, посадил в поезд.
– Отдыхай, мамуля! Ни в чем себе не отказывай!
Вернувшись домой, он обнаружил в почтовом ящике квитанцию на оплату страховки за машину и налог на квартиру. Сумма была приличная. Он привычно полез в онлайн–банк, чтобы перевести деньги с зарплатной карты, и обнаружил, что там пусто. Все ушло на текущие расходы, пельмени и помощь маме «на дорожку» (он дал ей с собой еще двадцать тысяч на карманные расходы).
Он постучал в комнату Ирины.
– Ир, слушай… Тут страховка пришла. И налог. Надо оплатить. Десять тысяч. Скинь мне половину.
Ирина оторвалась от книги.
– Витя, у нас раздельный бюджет. Твоя машина – твои расходы. Налог на твою долю квартиры плати сам.
– Но у меня нет денег! Я все маме отдал! До зарплаты еще две недели!
– Это твои проблемы. Ты же у нас «добытчик». Займи у мамы.
– Она в поезде! И она на отдых едет, как я у нее заберу?
– Ну, тогда продай что–нибудь. Сковородку, например. Она новая, дорогая. Тысячи за две на Авито уйдет.
Виталий покраснел до корней волос.
– Ты издеваешься?
– Я учу тебя финансовой грамотности.
В итоге Виталию пришлось занимать у друга. Он ходил мрачнее тучи. Жизнь «соседа» оказалась не такой сладкой, как в рассказах мамы. Грязная посуда в раковине раздражала, пустой холодильник угнетал. Он пытался помириться, подлизывался, но Ирина была непреклонна.
Через три недели вернулась Зинаида Петровна. Она была загорелая, отдохнувшая и полная впечатлений.
– Ох, как там хорошо! – рассказывала она, сидя на кухне и показывая фото. – Кормили на убой! Процедуры! А какой там мужчина был, полковник в отставке, все меня на танцы приглашал!
Виталий слушал, кивал, но взгляд его был потухшим. Он похудел на пять килограммов (пельменная диета дала сбой, желудок заболел), рубашка была несвежей.
– Сынок, ты чего такой смурной? – спросила мать. – И худой такой. Ира тебя совсем не кормит?
– Не кормит, мам. Мы сами по себе живем.
– Вот змея! – возмутилась свекровь. – Ну ничего, я тебе сейчас борща сварю! Где у вас кастрюли?
Она полезла в шкаф.
– Мам, продуктов нет. Надо в магазин идти. А у меня денег нет.
– Как нет? Ты же зарплату получил три дня назад!
– Я долги раздал. И за коммуналку заплатил. И за кредит на телефон.
Зинаида Петровна замерла.
– Так… А Ира?
– А Ира свои деньги на себя тратит. Она вчера себе абонемент в фитнес купила. И на море собирается. В Турцию. С подругой.
– На море?! – свекровь села на стул. – Без мужа?
– Без мужа. Она сказала, что я свой выбор сделал. Я выбрал маму. А она выбрала себя.
Зинаида Петровна помолчала, переваривая информацию. Ей, конечно, было приятно, что сын выбрал ее. Но видеть его таким – жалким, неухоженным и безденежным – было неприятно. Она понимала, что ее комфортная старость под угрозой, если сын останется один. Кто будет помогать ей деньгами, если он сам едва сводит концы с концами без зарплаты жены?
– Слушай, Виталик, – осторожно начала она. – Может, тебе поговорить с ней? Ну, извиниться? Все–таки баба она неплохая, хозяйственная. Ну, характер показала, с кем не бывает. Купи ей цветы.
– Цветы? – Виталий горько усмехнулся. – Мам, тут цветами не отделаешься. Она изменилась. Она на меня смотрит как на пустое место.
Вечером Ирина вернулась с тренировки. Она выглядела свежей и подтянутой. Виталий сидел на кухне перед той самой сковородкой, на которой лежала одинокая, подгоревшая сосиска.
– Ира, – тихо позвал он.
Она остановилась в дверях.
– Да?
– Мама приехала.
– Рада за нее.
– Ира, давай поговорим. Я не могу так больше. Я устал. Я был неправ.
Ирина посмотрела на него. В его глазах было то самое выражение побитой собаки, которое обычно так трогает женские сердца. Но сейчас она почувствовала лишь легкую жалость.
– В чем ты был неправ, Витя?
– Во всем. С подарком. С деньгами. Я понял. Нельзя было так. Ты мне жена, самый близкий человек. А я…
– А ты решил, что я никуда не денусь. Что я – функция. Приготовь, подай, принеси, промолчи.
– Прости меня. Давай начнем сначала? Я обещаю, все будет по–другому. Бюджет будет общий, но решать будем вместе. И маме… маме я буду помогать только с твоего согласия. И в разумных пределах.
Ирина молчала. Она смотрела на новую сковородку, на которой уже появились царапины – видимо, Виталий все–таки скреб ее вилкой.
– Знаешь, Витя, – сказала она наконец. – Я не знаю, сможем ли мы начать сначала. Доверие – это такая вещь… как антипригарное покрытие. Один раз поцарапаешь сильно – и все, пища начинает пригорать. И уже не отмоешь.
– Но мы же двадцать пять лет вместе! Неужели все перечеркнем?
– Мы не перечеркнем. Мы просто перепишем правила. Если ты хочешь вернуть семью, тебе придется завоевывать меня заново. Не словами. Поступками. И да, сковородку эту выброси. Глаза мои ее видеть не могут.
Виталий схватил сковороду и, не раздумывая, швырнул ее в мусорное ведро. Вместе с сосиской.
– Выбросил. Ира, я попробую. Я правда попробую.
Ирина вздохнула.
– Попробуй. А я посмотрю.
Она ушла в свою комнату. Она не знала, получится ли у них склеить разбитую чашку. Но она знала точно одно: к плите она вернется только тогда, когда сама этого захочет. И только если рядом будет мужчина, который дарит ей цветы, а не кухонную утварь.
А пока она открыла ноутбук и начала выбирать отель в Турции. Пять звезд. Ультра все включено. Она это заслужила.
Через неделю Виталий пришел домой с огромным букетом тюльпанов. Не хризантем, а именно тюльпанов, которые пришлось искать по всему городу не в сезон. И с маленькой коробочкой, в которой лежали золотые серьги. Не такие, как потерянные, а лучше.
Ирина приняла подарок. Улыбнулась – впервые за месяц тепло, а не саркастически.
– Спасибо, Витя. Красивые.
– Поужинаем? – с надеждой спросил он. – Я столик заказал. В том ресторане, который ты любишь.
– Поужинаем, – согласилась она.
Лед тронулся. Но Зинаида Петровна, позвонившая вечером с просьбой дать денег на новые очки, услышала от сына твердое:
– Мам, извини, сейчас не могу. У нас расходы. Я Ире подарок купил. И мы на море летим. Вдвоем. Пенсию получишь – купишь очки. Или выбери оправу попроще.
Ирина, слышавшая этот разговор, поняла, что у ее мужа, кажется, начал прорезаться позвоночник. Возможно, у них еще есть шанс встретить вместе и золотую свадьбу. Но сковородок в их доме больше не дарили. Это стало табу.
