Она всю жизнь пыталась купить любовь матери: отличными оценками, дорогими подарками, оплатой бесконечных кредитов сестры. Но в ответ получала лишь холодный взгляд и требование дать еще. Разгадка этой ненависти открылась слишком поздно, когда делить уже было нечего, кроме горькой правды на дне старого сундука.
***
— Ты не посмеешь положить трубку, дрянь неблагодарная! Ты слышишь меня?! Если Милочку посадят, это будет на твоей совести!
Крик матери, казалось, пробивал барабанную перепонку даже сквозь динамик айфона. Полина поморщилась, отодвинула телефон от уха, но сбрасывать вызов не стала. Рука дрожала, расплескивая кофе на идеально белый офисный стол.
— Мама, я уже сказала. Нет. В этот раз — нет. Это полмиллиона, мам. Не пять тысяч до зарплаты.
— У тебя есть! Я знаю, что есть! Ты машину новую купила, соседка видела! Значит, на железяку есть, а на родную сестру, которую коллекторы утюгом грозятся прижечь, — нету?!
— Мила брала микрозаймы на «красивую жизнь». Пусть продаст шубу. Пусть продаст свой айфон.
— Ты завистливая, желчная эгоистка! — голос Галины Ивановны сорвался на визг. — Вся в свою породу гнилую! Чтоб ты подавилась своими деньгами! Если с Милой что-то случится, я тебя прокляну!
Связь оборвалась. Полина медленно опустила телефон. В груди привычно заворочался тяжелый ледяной ком. Ей тридцать два года, она финансовый директор крупной логистической фирмы, у нее в подчинении сорок человек. Но стоит маме повысить голос, как Полина снова превращается в затюканную девочку в штопаных колготках, которая виновата просто в том, что дышит.
— Полина Викторовна? — в дверях осторожно показалась секретарша. — Там курьер…
— Позже, Лена. Выйди.
Полина подошла к панорамному окну. Внизу шумела Москва, город, который она покоряла зубами и когтями, чтобы доказать маме: «Посмотри, я хорошая. Я достойна».
Но доказала она только одно: чем больше даешь, тем сильнее тебя ненавидят.
Конфликт тянулся не неделю и не месяц. Это была война на истощение, длиною в жизнь. Мила, младшая на пять лет, всегда была «солнышком», «ангелочком» и «радостью». Полина была «эй, ты».
Вчера Мила позвонила сама. Пьяная, веселая, несмотря на долги.
— Полинка, ну чё ты ломаешься? Мать сказала, ты дашь. Тебе же для своих не жалко.
— Мне жалко, Мила. Я на эти деньги полгода пахала без выходных.
— Ой, не начинай, а? Скучная ты. Как батя наш покойный, царствие ему небесное. Такая же душнила.
«Батя». Слово резануло. Отец Полину любил. Тихо, молчаливо, словно извиняясь за то, что не может защитить от материнского гнева. Он умер, когда Полине было десять. И тогда ад разверзся по-настоящему.
***
— Посуду помыла? А полы? Почему разводы в коридоре?
Десятилетняя Полина сжимала мокрую тряпку так, что белели костяшки. Вода в ведре была ледяной — горячую отключили за неуплату. Мама экономила на всем, кроме Милочки.
— Мам, я уроки еще не сделала…
— Успеешь! — Галина Ивановна сидела на кухне, подпиливая ногти, и дымила сигаретой. — Ишь, цаца, уроки у нее. Вон, посмотри на сестру. Ребенок играет, развивается, радость в дом несет. А ты ходишь, как туча, смотреть тошно. Вся в отца, господи, за что мне это наказание…
Милочка в соседней комнате прыгала на диване, разбрасывая фантики от дорогих конфет, которые мама прятала от Полины в шкафу.
— Полинка-свинка! — весело кричала пятилетняя сестра. — Помой за мной чашку!
И Полина мыла.
Она вообще всё делала «не так». Слишком громко ходила. Слишком быстро росла — приходилось тратиться на одежду. Слишком хорошо училась — «умничала».
Однажды, перед выпускным, Полина решилась. Она копила деньги, подрабатывая мытьем полов в подъездах, чтобы купить ткань на платье. Хотела сшить сама, по журналу «Бурда». Деньги лежали в старой книге Чехова.
В тот день она вернулась из школы и увидела Милу, крутящуюся перед зеркалом в новых, блестящих джинсах-варенках.
— Откуда? — спросила Полина, чувствуя, как холодеют ноги.
— Мамочка купила! — Мила показала язык.
Полина бросилась к книге. Пусто.
Она влетела на кухню, где мать жарила котлеты.
— Ты взяла мои деньги? Мама, это же на выпускной! Я полы мыла полгода!
Галина Ивановна даже не обернулась. Спокойно перевернула котлету, шкварчащую в масле.
— Не смей повышать на меня голос. Милочке нужны были джинсы, в старых она ходить не может, засмеют. А ты… Тебе все равно, в чем идти. Хоть в мешке. Ты не красавица, Полина. Тебе учебой брать надо, а не тряпками. И вообще, это плата за проживание. Ты здесь ешь, пьешь, свет жжешь. Скажи спасибо, что не выгнала.
Полина тогда не заплакала. Что-то внутри щелкнуло и сломалось. На выпускной она пошла в старой юбке и блузке. А на следующий день собрала сумку и уехала в областной центр, поступать в институт. Мать даже не вышла в прихожую проводить.
***
Отец, Виктор, был мужчиной тихим, почти прозрачным. Он работал на заводе, зарплату до копейки отдавал жене, но Галину это только бесило.
— Тряпка! Ничтожество! — кричала она, когда он приходил уставший. — Всю жизнь мне испоганил!
Полина помнила его редкие моменты нежности. Как он тайком совал ей шоколадку «Алёнка» в карман пальто.
— Прости меня, дочка, — шептал он, когда от него пахло дешевым портвейном. — Слабый я. Не могу я с ней… Она как огонь, сожрет и не заметит.
— Пап, почему она нас не любит? — спрашивала маленькая Полина.
— Меня — понятно за что. Не оправдал. А тебя… — он смотрел на нее с такой тоской, что хотелось выть. — Ты слишком похожа. Не на меня, Поля. На свою судьбу.
Тогда она не понимала этих слов. Думала, пьяный бред.
После смерти отца Галина словно с цепи сорвалась. Она вынесла все его вещи на помойку на следующий же день. Фотографии порвала.
— Духу его чтобы здесь не было! — приговаривала она, с остервенением вытирая пыль. — Наконец-то заживем.
Но «зажили» они странно. Галина начала водить мужчин. Разных. Шумных, наглых, пахнущих табаком и чужим парфюмом. Миле они дарили игрушки, конфеты. Полину — не замечали или отпускали сальные шуточки, когда она повзрослела.
— Мам, скажи дяде Коле, чтобы не заходил в ванную, когда я там! — просила шестнадцатилетняя Полина, дрожа от унижения.
— Не выдумывай! — отмахивалась мать. — Кому ты нужна, доска два соска. Дядя Коля — уважаемый человек, бизнесмен. Будь повежливее, может, замуж возьмет, хоть с шеи слезешь.
Именно тогда Полина поняла: ее здесь не считают человеком. Она — ресурс. Или помеха.
***
Полина думала, что сбежала. Пять лет института, работа, съемная квартира. Она помогала деньгами, но старалась приезжать как можно реже.
Все изменилось, когда ей исполнилось двадцать пять. Она встретила Игоря.
Игорь был надежным, спокойным, с добрыми глазами — полной противоположностью тому хаосу, в котором она выросла. Дело шло к свадьбе.
Полина, окрыленная счастьем, совершила роковую ошибку — привезла Игоря знакомиться с семьей.
Миле тогда было двадцать. Она расцвела, похорошела, научилась пользоваться своей яркой, хищной красотой.
— Ой, какой женишок! — пропела Мила, выходя в коридор в коротком халатике. — Полинка, где ты такого откопала? Неужели на тебя кто-то клюнул?
Ужин прошел в напряжении. Мать, поджав губы, осматривала Игоря, как товар на рынке.
— Квартира есть? А машина? А родители кто? — допрашивала она.
Игорь отвечал вежливо, но Полина видела, как он напряжен. Зато Мила… Мила «случайно» касалась его руки, смеялась, откидывала волосы, стреляла глазами.
Через две недели Игорь пропал. Не отвечал на звонки, заблокировал в соцсетях.
Полина металась, не находя себе места. А потом позвонила мать.
— Ты, Полина, не истери, — голос Галины звучал торжествующе. — Игорь теперь с Милочкой.
— Что?..
— То! У них любовь. Настоящая, с первого взгляда. А ты… Ну, сама посуди, ты же сухарь. Ему с тобой скучно было. А Мила — огонь-девка. Они уже заявление подали.
— Мама, ты что несешь? Это мой жених!
— Был твой, стал общий! — хохотнула мать. — Не будь собакой на сене. Сестре счастье привалило, радоваться надо! И вообще, ты сильная, ты еще найдешь. А Милочке помогать надо, она неприспособленная. Кстати, на свадьбу денег подкинь. Как-никак, родня.
В глазах у Полины резко потемнело, словно кто-то выкрутил лампочку в прихожей. Она пошатнулась, хватаясь за стену, чтобы не упасть в эту накатившую черноту.
Мир не просто рухнул — он схлопнулся до тошнотворного головокружения. И дело было не в Игоре — черт бы с ним, если он так легко переметнулся. Убивало другое: родная мать и сестра с улыбкой, не дрогнув, перешагнули через нее, как через уличную грязь.
***
На свадьбу она не поехала. Сменила номер телефона, переехала в другой район, ушла с головой в работу. Карьера пошла в гору. Через три года она уже была начальником отдела, через пять — финдиректором.
Купила квартиру. Сделала ремонт. Научилась дорого одеваться и не вздрагивать от громких звуков.
Но семья не отпускала. Они находили её через соцсети, через знакомых.
Новости долетали обрывками: Игорь начал пить, Мила родила, Игорь ушел (или его выгнали), Мила снова в поиске, долги, кредиты…
И вот — тот самый звонок с требованием полумиллиона.
Полина выдержала паузу в два дня. А потом узнала, что мать в реанимации. Инсульт.
Злость испарилась мгновенно. Остался только въевшийся в подкорку долг «хорошей девочки».
Она примчалась в родной город. Больница пахла хлоркой и безнадежностью.
В коридоре сидела Мила. Потухшая, с одутловатым лицом, в какой-то нелепой леопардовой кофте.
— Явилась, — буркнула сестра. — Деньги привезла? Врачу надо сунуть, чтоб уход был.
— Я все оплачу официально. Что с мамой?
— Плохо. Парализовало правую сторону. Речь отнялась. Но глазами зыркает, злая. Тебя ждет.
Полина вошла в палату. Галина Ивановна, маленькая, высохшая, лежала под капельницей. Увидев старшую дочь, она попыталась что-то сказать, но вышло мычание. В глазах застыли слезы.
Полина села рядом, взяла ее за руку. Холодную, жесткую руку, которая никогда ее не гладила.
— Я здесь, мам. Я помогу. Все будет хорошо.
Галина вдруг дернулась, вырвала руку и здоровой левой рукой показала на дверь. Жест был однозначным: «Уходи».
***
Мать умерла через три дня. Второй инсульт.
Похороны Полина организовала сама. Мила только пила успокоительное вперемешку с коньяком и рыдала на плече у соседок:
— Сиротинушка я теперь! На кого ж ты меня покинула!
После поминок, когда гости разошлись, сестры остались в квартире вдвоем. Квартира, та самая, где прошло детство, казалась теперь склепом.
— Ну что, — Мила налила себе еще стопку. — Квартиру делить будем? Или ты, богачка, откажешься в пользу бедной сестры?
— По закону пополам, — сухо сказала Полина. — Я свою долю продам тебе. Или продадим всю квартиру и деньги пополам.
— А вот хрен тебе! — Мила вдруг зло рассмеялась, вытаскивая из ящика серванта папку с документами. — Мать дарственную на меня написала! Еще год назад! Так что квартира моя. Вся! А ты, Полинка, вали в свою Москву. Тебе здесь ничего не светит.
Полина взяла бумагу. Действительно. Договор дарения.
Обида была такой острой, что перехватило дыхание. Не из-за квадратных метров. А из-за того, что даже перед смертью, даже зная, что Полина — единственная, кто придет на помощь, мать выбрала Милу.
— Почему? — прошептала Полина. — Мила, скажи честно. Почему она меня так ненавидела? Что я ей сделала?
— А ты не знаешь? — сестра пьяно икнула. — Ну, мать даешь. Пойдем, покажу.
Мила, шатаясь, пошла в спальню матери. Полезла в шкаф, на антресоли, достала старую обувную коробку.
— Она велела сжечь это после смерти. Но я забыла. На, любуйся.
В коробке лежала пачка писем и одна фотография. Черно-белая, старая.
На фото была молодая Галина. Ослепительно красивая, смеющаяся. А рядом с ней стоял мужчина. Высокий, статный, с жестким, волевым лицом. Он обнимал ее за талию так по-хозяйски, так властно.
Полина взглянула на мужчину и обомлела.
Это была она. Точнее, ее мужская копия. Тот же разрез глаз, те же скулы, та же упрямая линия рта.
Это был не Виктор. Не тот папа, который носил ей шоколадки.
— Читай, — Мила бросила письма на кровать. — Это ее настоящая любовь. Артур. Бандит какой-то, или цеховик, хрен разберешь. Она от Вити с ним загуляла. Думала, он ее в Сочи увезет, королевой сделает. А он ее поматросил, ребенка заделал — тебя то есть — и бросил. Сказал, что такая шваль ему не нужна. А потом его посадили. Или убили.
***
Полина дрожащими руками развернула письмо. Почерк матери, нервный, рваный. Черновик, который она, видимо, так и не отправила.
«Артур, будь ты проклят. Я смотрю на нее и вижу твою рожу. Каждый день вижу. Она растет, и с каждым годом всё больше становится тобой. Те же глаза, тот же взгляд, от которого мороз по коже. Я хотела сделать аборт, но мама не дала. Я ненавижу ее, потому что люблю тебя до сих пор, сволочь. Она — живое напоминание о том, как я была унижена. Она — моя ошибка».
— Поняла теперь? — голос Милы звучал глухо. — Витя знал. Он тебя как родную принял, потому что сам был бесплодный. А я… я от соседа, дяди Паши. Тоже случайно вышла. Но я хоть на маму похожа. А ты — копия того мужика, который ей жизнь сломал.
Полина подошла к зеркалу. Из отражения на нее смотрела не забитая девочка, а дочь жесткого, сильного человека. Артура.
Вся ее жизнь сложилась в пазл.
Мать ненавидела в ней не «плохую дочь». Она ненавидела в ней мужчину, который оказался сильнее ее. Она пыталась сломать Полину, чтобы отомстить ему. Заставить эту «копию» мыть полы, унижаться, вымаливать любовь.
Но Полина не сломалась. Она выжила. Стала успешной. Стала сильной. Именно это бесило Галину больше всего.
— Знаешь, Мила, — Полина аккуратно положила фото в сумку. — Забирай квартиру. Подавись ей.
— Правда? — глаза сестры алчно блеснули.
— Правда. Мне от вас ничего не нужно. У меня есть то, чего у вас с мамой никогда не было.
— Чего это? Денег?
— Нет. Свободы. Я больше не жду, что вы меня полюбите.
Она вышла из подъезда, вдыхая прохладный вечерний воздух. Впервые за тридцать два года ей дышалось легко. Оказывается, чтобы перестать быть жертвой, нужно просто узнать, кто твой палач. И понять, что палач — всего лишь несчастная, брошенная женщина, которая всю жизнь воевала с призраком.
Полина достала телефон и набрала номер.
— Лена? Закажи мне билет на самолет. Куда? На море. В Сочи. Хочу посмотреть на город, куда меня так и не свозили.
А вы бы смогли простить такую мать, узнав правду, или ненависть не имеет срока давности?
