Мы сделали дорогой ремонт, выбросили всё старье и начали новую жизнь. Но я не знал, что вместе с драной подушкой я вынес на мусорку душевное равновесие своей жены. Оказывается, некоторые вещи пахнут не пылью, а страхом, который не лечится таблетками.
***
— Да сядь ты уже! Хватит пялиться в стену, ты меня пугаешь до усрачки!
Я заорал шёпотом, если такое вообще возможно. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая тупой болью в виски.
Алина даже не моргнула. Она сидела на краю нашей огромной, купленной в кредит кровати, неестественно выпрямив спину. В темноте её силуэт казался чужим, словно это была не моя жена, с которой мы вчера выбирали плитку в ванную, а какой-то манекен, подброшенный шутниками.
— Алина! — я потянулся к ней, чтобы тряхнуть за плечо. — Ты спишь или издеваешься?
Три часа ночи. Вставать через четыре часа. У меня завтра сдача объекта, прораб накосячил с проводкой, нервы и так ни к чёрту. А тут этот цирк.
Она медленно, как в замедленной съёмке, повернула голову. Глаза были открыты, но смотрели сквозь меня. В них не было сна. В них был животный, липкий ужас.
— Тише, — прошипела она, и от этого звука у меня мурашки побежали по спине. — Тише, Паша. Он сейчас вернётся.
— Кто? — я огляделся по сторонам, чувствуя себя полным идиотом. — Кто вернётся? Кошка?
Мы жили на двенадцатом этаже в новостройке с консьержем. Сюда мышь не проскочит, не то что «он».
Алина вдруг сжалась, обхватила себя руками за плечи, будто пыталась стать меньше.
— Он пахнет, — едва слышно выдохнула она. — Чувствуешь? Опять курил эту дрянь. Сейчас будет бить. Прячься.
Я принюхался. В спальне пахло только моим дезодорантом и лавандовым кондиционером для белья. Никакого табака. Я вообще не курю, и соседи у нас приличные айтишники.
— Алина, ты бредишь? — я всё-таки схватил её за плечи. Она была ледяная, хотя в квартире жарили батареи. — Проснись! Это сон!
Она дёрнулась, как от удара током, моргнула и вдруг обмякла в моих руках. Взгляд стал осмысленным, но наполнился слезами.
— Паша? — голос дрожал. — Ты чего кричишь?
— Я кричу? — я выдохнул, чувствуя, как отпускает адреналин и накатывает злость. — Это ты сидишь тут как из фильма ужасов и рассказываешь про какого-то мужика, который придёт нас бить.
Она растерянно потерла лоб.
— Я… я не помню. Мне снилось что-то душное. Как будто меня закрыли в шкафу. И дышать нечем.
Она снова легла, натянула одеяло до подбородка. А я сидел и смотрел на неё.
За пять лет брака я знал про неё всё: она не ест лук, боится пауков и храпит, если выпьет лишнего вина. Но вот этих ночных спектаклей не было ни разу.
— Спи, — буркнул я, отворачиваясь к стене. — Утром поговорим. Если ты так реагируешь на отчётный период на работе, то увольняйся к чёртовой матери.
Но заснуть я не смог. Мне всё казалось, что в комнате действительно появился какой-то посторонний запах. Кислый, тяжёлый запах дешёвого табака и старой одежды.
***
Утро началось с грохота посуды. Алина вела себя так, будто ночью мы просто спали. Накрашенная, в деловом костюме, она энергично жарила сырники.
— Ты как? — спросил я, заходя на кухню. Голова была чугунной.
— Отлично, — она улыбнулась, но улыбка вышла какой-то приклеенной. — А что? Ты такой помятый, Паш. Опять в телефоне до утра сидел?
Меня аж передернуло.
— В телефоне? Алин, ты серьезно сейчас? Ты полночи бредила, пугала меня каким-то мужиком, а теперь «отлично»?
Она замерла с лопаткой в руке. Лицо окаменело.
— Не выдумывай. Я спала как убитая. Может, это тебе приснилось? Ты в последнее время сам не свой из-за стройки.
— Не свой? — я подошел ближе. — Ты сказала: «Он пахнет, он будет бить». Ты кого имела в виду?
Она швырнула лопатку в раковину. Звон был такой, что я вздрогнул.
— Хватит! — рявкнула она. — Хватит делать из меня психопатку! Я просто устала! У нас ипотека, кредит за ремонт, я пашу как лошадь. Ну, может, пробурчала что-то во сне. Зачем раздувать?
— Затем, что ты смотрела на меня и не узнавала!
— Всё, Павел. Тема закрыта. Ешь сырники, они остывают.
Она села за стол, уткнулась в телефон, демонстративно листая ленту новостей. Но я видел, как у неё дрожат руки. Чашка стучала о блюдце. Дзынь-дзынь-дзынь. Этот звук бесил невероятно.
— Кстати, — сказала она, не поднимая глаз. — Ты мусор вынес? Там в коридоре пакеты со вчерашнего дня. Вонь стоит невозможная.
— Какая вонь? — я снова принюхался. — Нормально пахнет. Кофе пахнет.
— Тухлятиной пахнет! — вдруг взвизгнула она. — Гнилью какой-то! Как в подвале! Вынеси немедленно!
Я посмотрел на неё внимательно. Зрачки расширены, на шее красные пятна.
— Вынесу, — спокойно сказал я. — Но вечером мы идём к врачу. К неврологу. Или к психиатру. Выбирай сама.
Она ничего не ответила, схватила сумку и выбежала из квартиры, даже не поцеловав.
Я остался один в нашей идеальной, свежеотремонтированной кухне. Подошёл к мусорным пакетам в коридоре. Это были остатки хлама с балкона, которые я собрал ещё в выходные, но забыл вынести. Старые коробки, тряпки.
Я наклонился завязать пакет. И тут меня накрыло.
Из пакета действительно пахнуло. Не тухлятиной, нет. Пахнуло той самой затхлостью, сыростью и старым, въевшимся в ткань табаком. Запах был настолько резким, что у меня заслезились глаза.
Я развязал узел. Сверху лежала старая, жёлтая от времени наволочка, из которой торчали перья.
***
Этот запах преследовал меня весь день. На объекте, в машине, в офисе.
Вечером я пришёл домой пораньше, решив приготовить ужин и поговорить спокойно. Без наездов.
Алины ещё не было. Я зашёл в спальню, чтобы переодеться, и остолбенел.
В центре комнаты, на полу, сидела Алина. Она не сняла пальто, не разулась. Она просто сидела на ковре, обхватив колени руками, и раскачивалась из стороны в сторону.
В комнате был бардак. Все ящики комода выдвинуты, вещи разбросаны. Постельное бельё содрано с кровати.
— Алина? — я осторожно шагнул к ней. — Что случилось? Нас ограбили? Что ты ищешь?
Она подняла на меня глаза. Тушь размазалась, губы искусаны в кровь.
— Где она? — хрипло спросила жена.
— Кто?
— Подушка. Моя подушка. Маленькая такая, думка. В ситцевом чехле.
Я выдохнул. Господи, опять двадцать пять.
— Алин, ты про то старое убожество, которое воняло плесенью?
Её лицо исказилось.
— Ты… что ты с ней сделал?
— Выбросил, — я развёл руками. — Вчера ещё. Ну или сегодня утром, когда мусор выносил. Алин, мы же договорились: новая жизнь, новый ремонт, ортопедические матрасы. Зачем тебе этот рассадник клещей?
Она закричала.
Это был не крик скандальной жены, которой не купили шубу. Это был вой раненого зверя. Она вскочила и кинулась на меня с кулаками.
— Ты не имел права! Ты не имел права трогать мои вещи! Урод! Ненавижу!
Она колотила меня по груди слабыми кулаками, рыдая взахлёб. Я перехватил её руки, прижал к себе. Она вырывалась, кусалась, царапалась.
— Пусти! Мне надо её найти! Я без неё не могу! Он придёт! Он увидит, что её нет!
— Кто придёт, Алина?! — я встряхнул её так, что у неё клацнули зубы. — Кто этот «он»? Объясни мне по-человечески!
Она обмякла в моих руках, сползла на пол.
— Папа, — прошептала она. — Мой отчим. Дядя Коля.
Я замер.
Алина говорила, что её родной отец ушёл из семьи давно, почти сразу после её рождения. А мужчина, которого она называла «дядей Колей», был не родным, а отчимом. Про отчима она говорила сухо: «Умер, когда мне было десять. Сердце». Тёща, Тамара Игоревна, вообще эту тему не поднимала.
— При чём тут твой отчим? Он же в могиле двадцать лет.
— Он приходил, когда я спала без подушки, — она говорила быстро, глотая слова, глядя в одну точку. — Мама работала в ночную смену. А он пил. И курил «Приму». Он закрывал меня в кладовке. Там было темно. И пахло крысами. Он говорил: «Сиди тихо, а то убью». И я сидела. У меня была только эта подушка. Я в неё дышала, чтобы он не услышал. Понимаешь? Я закрывала лицо и дышала через перья. Это был мой фильтр. Пока я с подушкой — я в домике. Я невидимая.
У меня волосы зашевелились на голове.
— А сейчас? — тихо спросил я.
— А сейчас подушки нет, — она подняла на меня безумные глаза. — И защиты нет. Я сегодня ночью проснулась, а он стоит в углу. Я запах слышу. Он вернулся, Паша. Потому что я потеряла оберег.
***
Я уложил её, накачав валерьянкой. Она заснула, всхлипывая во сне и сжимая в руках край одеяла.
Я вышел на кухню, налил себе коньяка. Руки дрожали.
Посмотрел на часы. Девять вечера.
Взял телефон и набрал Тамару Игоревну.
Она ответила сразу, будто ждала.
— Алло, Паша? Что-то с Алиночкой?
— Тамара Игоревна, — я не стал ходить вокруг да около. — Скажите честно: что делал с Алиной в детстве ваш второй муж, её отчим?
В трубке повисла тишина. Такая плотная, что я слышал, как у тёщи тикают часы на стене.
— Ты о чём это? — голос стал ледяным. — Коля был святой человек. Он нас кормил в девяностые.
— Хватит врать! — я сорвался. — Алина бьётся в истерике. Она ищет старую вонючую подушку, потому что боится, что «дядя Коля» придёт её убивать. Она говорит про кладовку. Про то, что он её запирал.
Тёща молчала долго. Потом я услышал тяжёлый вздох.
— Она вспомнила, значит… Я думала, переросла. Врачи говорили, детская память блокирует травму.
— Какую травму?! — заорал я. — Вы что, знали и молчали? Мы пять лет живём, я думал, у неё просто характер дурной, а у неё, оказывается, ПТСР махровый!
— Не кричи на мать, — сухо оборвала она. — Ты жизни не нюхал, щенок. Да, Коля пил. Когда пил — становился буйным. Ему мерещилось всякое. Чёрт знает что. Он её запирал в шкаф, чтобы «воспитать». Я приходила с работы, выпускала.
— И вы жили с ним? Вы позволяли это?
— А куда мне было идти? — в её голосе прорезались истеричные нотки. — В общагу? На улицу? Квартира была его. Время было страшное. Я терпела ради неё! Чтобы у неё дом был!
— Хорош дом, — процедил я. — Концлагерь с доставкой. А подушка при чём?
— Это бабушка ей сшила, моя мама. Травы туда напихала, чабрец, мяту. Говорила: «Спи на ней, внучка, дурные сны уйдут». Алина вцепилась в эту подушку как в спасательный круг. Она верила, что пока подушка с ней — Коля её не тронет. Это был её… якорь. Психологический костыль. Мы её потом десять раз перешивали, наперники меняли, но суть одна. Она без неё спать не могла лет до двадцати. Потом вроде отпустило. А сейчас, видать, стресс у вас. Ремонт, ипотека… Вот старые демоны и вылезли.
— Я эту подушку выкинул, — сказал я в пустоту.
— Дурак, — коротко припечатала тёща. — Ты не мусор выкинул, ты её безопасность обнулил. Ищи теперь. Иначе она в дурку уедет.
У неё наследственность по родному отцу не очень, если честно: он тоже пил и с нервами у него было плохо. А отчим, Коля, только добавил ей травм своим поведением.
Она бросила трубку.
Я посмотрел на телефон. Хотелось разбить его об стену. «Наследственность не очень». Спасибо, мама.
***
Я знал, что мусоровоз приезжает в наш двор в шесть утра. Сейчас было начало десятого вечера. Шанс был. Призрачный, грязный, вонючий, но шанс.
Я оделся, натянул рабочие перчатки, которые остались после ремонта, и пошёл во двор.
У нас стоят современные заглубленные контейнеры. Просто так в них не залезешь, но пакеты часто накидывают сверху, если бак переполнен.
Я молился всем богам, чтобы мой пакет лежал сверху.
Картина была эпичная. Приличный мужчина, в хорошей куртке, роется в помойке элитного ЖК, светя айфоном (фонарик я забыл в прихожей).
Мимо проходила соседка с собачкой.
— Павел? — она брезгливо поджала губы. — Вы ключи потеряли?
— Совесть я потерял, Лариса Дмитриевна, — буркнул я, разрывая очередной чёрный мешок.
Вонь стояла невыносимая. Но я искал тот самый, специфический запах. Запах старого, затхлого тряпья и табака.
Я перебрал, кажется, половину мусора нашего подъезда. Я узнал, что соседи с пятого этажа едят слишком много пиццы, а у консьержки проблема с кошачьим наполнителем.
И я нашёл его.
Пакет был разорван котами, но знакомая зелёная наволочка торчала из него, как флаг капитуляции.
Я вытащил её. Она была грязная, мокрая, пахла отвратительно.
Но это была она.
Я прижал этот комок перьев и грибка к груди, как родного ребёнка. Никогда не думал, что буду так радоваться мусору.
***
Я вернулся домой, чувствуя себя героем и идиотом одновременно.
Алина не спала. Она сидела в гостиной, включив везде свет. Телевизор орал на полной громкости — какой-то глупый сериал. Она пыталась заглушить тишину.
Увидев меня — грязного, с запахом помойки и с этим комком в руках, — она замерла.
Глаза её наполнились слезами.
— Нашёл? — одними губами спросила она.
— Нашёл, — я положил «сокровище» на пол. — Только её стирать надо. В химчистку. Или давай я тебе точно такую же сошью? Трав туда напихаем, как бабушка делала?
Она сползла с дивана, подползла к этой грязной тряпке.
Я думал, она кинется обнимать её, но она просто коснулась её пальцем.
— Он всё равно здесь, Паш, — тихо сказала она. — Подушка — это просто вещь. Я понимаю. Головой понимаю. Но мне страшно закрывать глаза.
Я сел рядом с ней на пол.
— Алин, послушай. Дядя Коля умер. Сгнил. Его нет. А я — есть. И я большой, сильный и злой. Особенно когда не высплюсь. Если какой-то призрак из твоего прошлого решит сюда сунуться, я ему морду набью. Поняла?
Она слабо улыбнулась.
— Ты даже мусор ради меня перерыл.
— Я бы и кладбище перекопал, если надо, — серьёзно сказал я. — Но давай договоримся. Завтра мы эту дрянь, — я кивнул на подушку, — торжественно сожжём. Или сдадим в музей пыток. А потом пойдём к хорошему психотерапевту. К самому дорогому в городе. И ты расскажешь ему всё про дядю Колю, про кладовку и про маму твою, которая «терпела».
Она посмотрела на подушку. Потом на меня.
— Я боюсь, что если я отпущу это… я сломаюсь.
— Ты сломаешься, если будешь таскать этот мешок с гнилью в себе, — жёстко сказал я. — Ты взрослая тётка, Алина. У тебя муж, работа, машина. Хватит прятаться в шкафу. Выходи. Я тебя встречу.
***
Мы не пошли спать.
Я засунул подушку в стиральную машину на режим «кипячение», просто чтобы смыть помойную грязь. Мы сидели на кухне, пили чай и говорили.
Алина рассказывала. Впервые за пять лет.
Она рассказывала страшные, обыденные вещи. Как отчим тушил окурки о кухонный стол. Как мать делала вид, что не замечает синяков. Как она научилась ходить бесшумно, чтобы половицы не скрипели.
С каждым её словом комната становилась светлее. Не мистически, а просто наступал рассвет.
Тени, которые пугали её ночью, исчезали.
Машинка пропищала, возвещая конец стирки.
Я достал то, что осталось от подушки. Перья сбились в ком, ткань посерела. Это был просто кусок мокрой ткани. Жалкий и безопасный.
— Ну что? — спросил я. — Оставим как память?
Алина взяла этот комок. Понюхала.
Пахло стиральным порошком и сыростью. Никакого табака. Никакого страха.
— Знаешь, — сказала она задумчиво. — А ведь она совсем не мягкая. Как я на ней спала столько лет? Шея же отвалится.
— Вот и я говорю, — усмехнулся я. — Ортопедическая с эффектом памяти — вот наш выбор.
Она подошла к мусорному ведру. Постояла секунду. И разжала пальцы.
Мокрый комок шлепнулся на дно пустого ведра.
— Пока, дядя Коля, — сказала она громко и отчётливо. — Иди к чёрту.
В это утро она впервые за неделю заснула без задних ног. И я тоже.
Мы проспали работу, проспали звонки прораба и истерику тёщи, которая звонила узнать, живы ли мы.
Мы были живы. И, кажется, впервые по-настоящему свободны.
А вечером я записал нас на приём к психологу. Потому что мусор мы вынесли, но генеральную уборку в голове ещё только предстояло сделать. И это, поверьте мне, будет подороже любого евроремонта.
