Свекровь положила передо мной на стол ключи от нашей квартиры и сказала, что теперь здесь будет жить её племянница.
Я даже не сразу поняла, что произошло. Сидела за кухонным столом, держала в руках чашку с остывшим чаем и смотрела на эту связку — три ключа на брелоке в виде домика. Тот самый брелок, который подарил мне Дима на новоселье. «Наш дом», — сказал он тогда. Наш.
Зинаида Фёдоровна стояла посреди кухни — моей кухни — и улыбалась. Той особенной улыбкой, которую я научилась узнавать за четыре года брака. Улыбкой победителя.
Мой муж Дима сидел у окна и молчал. Он вообще последний год больше молчал — словно язык прилип к нёбу каждый раз, когда его мать открывала рот.
Я перевела взгляд на свекровь.
— Простите, я не расслышала.
Зинаида Фёдоровна вздохнула — театрально, с надрывом, как актриса провинциального театра.
— Леночка, не притворяйся. Всё ты прекрасно слышала. Моя племянница Света переезжает в город, ей негде жить. А у вас тут целых две комнаты на двоих. Не жирно ли?
Две комнаты. Наша с Димой спальня и гостиная, которую я своими руками превратила в уютное гнёздышко. Шторы, которые шила сама. Картины, которые выбирала месяцами. Каждая мелочь — память о нашей жизни.
— Зинаида Фёдоровна, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Это наша квартира. Мы не можем просто поселить сюда постороннего человека.
Свекровь приподняла бровь.
— Постороннего? Светочка — моя родная племянница! Она семья!
— Она ваша семья. Не моя.
Зинаида Фёдоровна посмотрела на меня так, словно я была тараканом, выползшим из-под плинтуса.
— Димочка! — она повернулась к сыну. — Ты слышишь, что говорит твоя жена? Она отказывает в помощи твоей двоюродной сестре!
Дима поёрзал на стуле. Он по-прежнему не смотрел в мою сторону.
— Мам, может, не сейчас? — пробормотал он.
— Что значит не сейчас? — свекровь всплеснула руками. — Светочка через неделю приезжает! Ей нужно готовить комнату! Или ты хочешь, чтобы родная кровь ночевала на вокзале?
Я смотрела на мужа и ждала. Ждала, что он встанет. Что скажет матери — это наш дом, мы решаем сами. Что защитит меня хотя бы раз за эти четыре года.
Дима молчал.
— Значит, так, — Зинаида Фёдоровна положила ключи на стол с видом судьи, выносящего приговор. — Светочка займёт гостиную. Временно, пока не встанет на ноги. Месяц-два, не больше.
— Нет, — сказала я.
Свекровь застыла.
— Что ты сказала?
— Я сказала — нет. Это мой дом. Я не хочу жить с чужим человеком. И не буду.
Зинаида Фёдоровна медленно повернулась к сыну.
— Димочка. Объясни своей жене, как разговаривают со старшими.
Дима наконец поднял на меня глаза. В них было что-то, чего я раньше не замечала. Или не хотела замечать. Пустота.
— Лен, — он говорил тихо, почти шёпотом. — Мама права. Свете правда негде жить. Это же временно. Потерпи.
Потерпи.
Четыре года он просил меня потерпеть. Когда свекровь критиковала мою готовку — потерпи. Когда она рылась в наших вещах — потерпи. Когда заявилась на нашу годовщину и весь вечер рассказывала, как Дима мог бы жениться на дочке её подруги — потерпи, потерпи, потерпи.
Я встала из-за стола.
— Дима, можно тебя на минуту? В спальню.
Свекровь дёрнулась было за нами, но я захлопнула дверь прямо перед её носом.
В спальне я повернулась к мужу.
— Скажи мне, что это шутка.
Дима отвёл глаза.
— Лен, ну что ты? Мама просто хочет помочь Свете. Она одна, без работы, в чужом городе…
— А я? Я что, не одна? У меня есть муж, который ни разу за четыре года не встал на мою сторону!
— Я всегда на твоей стороне!
— Да? И когда твоя мать называет меня пустым местом при гостях — ты тоже на моей стороне? Когда она перебирает мои вещи — на моей стороне? Когда решает, кто будет жить в нашем доме — тоже?
Дима молчал. Он всегда молчал, когда речь заходила о матери.
— Ты знаешь, — я вдруг почувствовала странное спокойствие. То самое, которое приходит, когда понимаешь что-то важное. — Я четыре года думала, что проблема в твоей маме. Что она — враг. Что если я буду достаточно терпеливой, всё изменится.
— И что? — он посмотрел на меня с надеждой. — Всё изменится, правда?
— Нет, Дима. Ничего не изменится. Потому что проблема не в ней. Проблема в тебе.
Он отшатнулся, словно я его ударила.
— Ты мог сказать ей «нет». Мог защитить меня. Мог выбрать нашу семью. Но ты каждый раз выбирал её.
— Она моя мать!
— А я твоя жена. Или была ею.
Я подошла к шкафу и достала дорожную сумку.
— Что ты делаешь? — голос Димы дрогнул.
— Собираюсь. Поживу пока у подруги.
— Лена, подожди! Мы можем всё обсудить!
Я повернулась к нему.
— Обсудить что? Как твоя племянница будет жить в моей гостиной? Как твоя мать будет командовать в моём доме?
— Лен, это и мой дом тоже!
Вот оно. Наконец-то он это сказал.
— Да, Дима. Это и твой дом тоже. На который я внесла первоначальный взнос из своих накоплений. За который я плачу половину ипотеки. В котором я делаю ремонт своими руками, пока ты сидишь у мамы.
Он побледнел.
— Это нечестно…
— Нечестно — это когда человек, которому ты доверяешь, предаёт тебя ради одобрения матери. Вот что нечестно.
Я собрала сумку за десять минут. Самое необходимое — документы, несколько комплектов одежды, ноутбук. Остальное заберу потом.
Когда я вышла из спальни, свекровь стояла в коридоре с торжествующим видом.
— Уходишь? Вот и правильно. Давно пора. Димочка заслуживает нормальную жену, а не такую как ты.
Я остановилась перед ней.
— Знаете, Зинаида Фёдоровна, я четыре года пыталась вам понравиться. Четыре года терпела ваши оскорбления, ваше вмешательство, вашу ненависть. Знаете, чего добилась?
Свекровь молчала.
— Ничего. Потому что вам не нужна была хорошая невестка. Вам нужен был враг. Кто-то, кого можно ненавидеть. Кто-то, из-за кого ваш сын останется маменькиным сынком навсегда.
Зинаида Фёдоровна покраснела.
— Да как ты смеешь…
— Смею, — перебила я. — Впервые за четыре года — смею. И знаете что? Чувствую себя прекрасно.
Я вышла за дверь, не оглядываясь.
У подруги Насти я прожила две недели. Две недели тишины, покоя и осознания того, как много я потеряла за эти годы.
Не мужа — его я потеряла давно, просто не хотела признавать. Потеряла себя. Ту Лену, которая умела смеяться, мечтать, строить планы. Свекровь высасывала из меня жизнь по капле, а я позволяла.
Дима звонил каждый день. Сначала просил вернуться, потом угрожал, потом снова просил. Свекровь, судя по всему, была рядом — я слышала её голос на фоне, подсказывающий ему, что говорить.
Племянница Света действительно приехала. Заняла гостиную. Судя по Настиным разведданным, уже освоилась и чувствовала себя хозяйкой.
На третью неделю я подала на развод.
Дима примчался к Насте в тот же вечер.
— Ты сошла с ума? — он ворвался в квартиру, красный, взъерошенный. — Какой развод? Мы же любим друг друга!
Настя деликатно ушла на кухню.
— Любим? — я посмотрела на человека, с которым прожила четыре года. — Дима, ты хоть раз за эти годы выбрал меня?
— Я всегда выбираю тебя!
— Нет. Ты всегда выбираешь путь наименьшего сопротивления. Проще согласиться с мамой, чем спорить. Проще попросить меня потерпеть, чем защитить. Проще…
— Хватит! — он ударил кулаком по стене. — Хватит говорить про маму! Она тут ни при чём! Это наши отношения!
— Вот именно, — кивнула я. — Наши. Без неё. А у нас их нет. Потому что в наших отношениях всегда было трое.
Он сел на диван, обхватив голову руками.
— Что мне сделать? Скажи — и я сделаю. Хочешь, поговорю с мамой?
— Поздно, Дима. Четыре года назад — да. Три года назад — может быть. А сейчас… Сейчас я просто устала.
Он поднял на меня глаза — мокрые, жалкие.
— Лена, я люблю тебя.
— Я тоже тебя любила. Когда-то. Того Диму, который ухаживал за мной. Который не боялся спорить с матерью. Который был мужчиной.
— Я могу измениться!
— Возможно. Но не со мной. Не после всего.
Он ушёл. А я села у окна и долго смотрела на вечерний город.
Развод занял три месяца. Три месяца судов, дележа имущества, нервотрёпки.
Квартиру пришлось продать и поделить деньги. Моя доля была больше — первоначальный взнос и все эти годы я платила свою половину исправно. У Димы с этим были проблемы — свекровь считала, что её сын не должен работать на нелюбимой работе.
Зинаида Фёдоровна пришла в суд на последнее заседание. Сидела в зале с каменным лицом, буравя меня взглядом.
Когда всё закончилось, она догнала меня в коридоре.
— Довольна? — прошипела она. — Разрушила жизнь моему сыну?
Я посмотрела ей в глаза — впервые без страха, без желания понравиться.
— Его жизнь разрушили вы, Зинаида Фёдоровна. Когда сделали из него марионетку. Когда не позволили ему вырасти. Когда привязали к своей юбке так крепко, что он разучился быть мужчиной.
Свекровь отшатнулась.
— Да как ты…
— Знаете, что самое страшное? — продолжила я. — Он мог быть другим. Я видела это в начале. Проблески настоящего человека. Но каждый раз, когда он пытался быть самостоятельным, вы его одёргивали. И он сдавался. Снова и снова.
Зинаида Фёдоровна молчала.
— Вы получили своего сына обратно. Поздравляю. Надеюсь, вам хватит его до конца жизни.
Я развернулась и пошла к выходу.
— Ты пожалеешь! — крикнула свекровь мне в спину. — Одна останешься! Никому не нужная!
Я не обернулась.
Прошёл год.
Я снимаю небольшую квартиру на другом конце города. Новая работа, новые друзья, новая жизнь.
Дима женился. На той самой племяннице Свете, которую свекровь поселила в нашу квартиру. Видимо, Зинаида Фёдоровна нашла более подходящую невестку.
Настя говорит, что свекровь теперь живёт с ними. Командует, как и раньше. Света терпит — пока.
Иногда мне её даже жаль. Почти.
Недавно я встретила одноклассника — Лёшу. Того самого, который нёс мой портфель в седьмом классе. Он развёлся два года назад, растит дочку.
Мы пьём кофе, гуляем по набережной, разговариваем о жизни. Он не торопит меня. Он понимает, что нужно время.
Его мама живёт в деревне, приезжает раз в год на День города. Привозит варенье и вязаные носки. Не лезет с советами, не командует.
— Мама говорит, ты ей нравишься, — сказал Лёша на прошлой неделе.
— Серьёзно? — я удивилась.
— Говорит, у тебя глаза добрые. И смеёшься ты красиво.
Глаза добрые. Смеюсь красиво. Я уже забыла, когда последний раз слышала о себе что-то хорошее.
Четыре года с Димой — четыре года критики, придирок, унижений. Не от него — от его матери. Но он молчал. А молчание — тоже ответ.
Вчера Лёша познакомил меня с дочкой. Сонечка, пять лет, с косичками и веснушками. Она подарила мне рисунок — кривой домик с жёлтым солнцем.
— Это для тебя, — сказала она. — Папа говорит, ты хорошая.
Я смотрела на этот рисунок и думала о том, как странно устроена жизнь. Четыре года я пыталась заслужить любовь чужой женщины. Четыре года билась в закрытую дверь. А тут — незнакомый ребёнок за пять минут подарил мне больше тепла, чем свекровь за всё время.
Может, дело не в том, как сильно ты стараешься. А в том, для кого.
На прошлой неделе мне позвонила Зинаида Фёдоровна. Впервые за год.
Голос у неё был странный. Не властный, не агрессивный. Потерянный.
— Елена, — она впервые назвала меня полным именем. — Света уходит от Димы.
Я молчала.
— Она говорит, что я ей жизни не даю. Что командую. Что лезу не в своё дело.
Надо же. История повторяется.
— Зачем вы мне звоните?
Пауза.
— Не знаю. Наверное… наверное, хотела услышать, что ты скажешь.
— А что я могу сказать? Что вы были правы? Или что вы наконец поняли?
Свекровь молчала долго.
— Я думала, что защищаю сына. Что ограждаю его от неправильных женщин. А на самом деле… на самом деле я просто не хотела его отпускать.
— Теперь поняли?
— Слишком поздно, наверное.
Я смотрела в окно. За ним начинался дождь — мелкий, осенний, грустный.
— Знаете, Зинаида Фёдоровна, я не могу вас простить. Не сейчас. Может быть, никогда. Но… спасибо, что позвонили.
— За что? — её голос дрогнул.
— За честность. Впервые за всё время.
Я положила трубку.
Простить? Нет, наверное, не смогу. Четыре года — слишком долго. Слишком больно. Слишком много потеряно.
Но что-то внутри меня отпустило. Тот узел, который я носила в груди все эти годы.
Вечером Лёша позвонил узнать, как дела.
— Странный день, — сказала я. — Бывшая свекровь звонила.
— Что хотела?
— Не знаю. Наверное, отпущения грехов.
— И ты?
Я улыбнулась.
— Я сказала правду. Впервые за четыре года — свою правду. Без страха, без желания понравиться. Просто правду.
— И как ощущения?
— Свобода, — ответила я. — Настоящая свобода.
Сегодня воскресенье. За окном солнце, на столе — Сонечкин рисунок с кривым домиком.
Жизнь продолжается. И она наконец-то принадлежит мне.
