Максим вошел в квартиру так, будто принес домой премию, а не похоронную весть для семейного бюджета. Скинул куртку на стул, налил себе воды и только потом, глядя в окно, а не на меня, бросил:
— Снял все, что у нас было. Отвез матери, ей сейчас хуже некуда после этого цирка с отцом.
Я стояла у плиты и помешивала суп из трёх картошек и морковки — последнее, что нашлось в холодильнике. Ложка замерла в руке.
— Все? Совсем все?
— Ну да, — он листал ленту в телефоне, будто мы обсуждали погоду. — Отец свалил к сестре в деревню, мать одна осталась, у неё сердце прихватило. Я не мог иначе.
Я вытерла руки о полотенце и посмотрела на него.
— Максим, на что нам с Данилкой жить завтра? У нас этот суп и полбатона хлеба. Через три дня садик, через неделю квартира.
Он поморщился.
— Ты же умная, что-нибудь придумаешь. Всегда придумывала. А мать — она на грани, понимаешь? Отец бросил её, она в таком состоянии…
Я молча прошла в комнату и достала из ящика тетрадь в клетку. Три года я вела её по ночам, когда он засыпал после очередного звонка Нине Ивановне. Синей ручкой — мои ночные подработки, которыми я затыкала наши долги. Красной — его траты. На мать. На машину. На встречи с друзьями, где он считал себя щедрым.
Положила тетрадь перед ним. Он открыл, полистал. Красные столбцы заливали страницы, синие едва проглядывали.
— И что это значит? — он захлопнул тетрадь резко. — Контролировать меня решила?
— Нет, — я села напротив. — Я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Либо ты завтра начинаешь отдавать деньги на семью, либо собирайся к Нине Ивановне. Навсегда. Пусть она тебя кормит и обеспечивает. Я не буду третьей в вашем союзе.
Он встал, опрокинув стул.
— Серьезно? Ты меня выгоняешь из-за того, что я помог матери?
— Я тебя не выгоняю, — сказала я тихо. — Ты сам выбрал, где твоя семья. Иди туда.
Он ушел в тот же вечер. Швырнул в сумку рубашки, хлопнул дверью так, что Данилка проснулся и заплакал. Я стояла у окна и смотрела, как он садится в машину и уезжает к той, ради которой забыл про сына.
Первые недели я работала на трёх подработках, считала каждую монету, укладывала Данилку спать и шептала, что папа занят. Максим не звонил. Через знакомых узнала — живет у матери на раскладушке, чинит холодильники, но денег домой не носит.
Я подала документы на алименты. Максим прислал сообщение: «Совсем озверела? Я и так на грани, а ты ещё высасываешь последнее!». Я не ответила.
Максим появился через два месяца. Постучал в дверь тихо, без звонка. Я открыла — он стоял худой, осунувшийся, с пакетом инструментов в руках.
— Холодильник чинить надо? — спросил он глухо. — Слышал, что протекает.
Я молча пропустила его. Он прошел на кухню и принялся за работу, не поднимая глаз. Данилка выглянул из комнаты, увидел отца и спрятался обратно. Максим сжал губы, но ничего не сказал.
Чинил долго, сосредоточенно. Я сидела за столом с бумагами, делала вид, что мне всё равно. Но чувствовала каждое его движение.
— Готово, — он вытер руки. — Вера, я…
— Не надо.
Он достал из кармана деревянную фигурку — грубо вырезанного медвежонка. Положил на стол.
— Данилке. Вырезал ночью, когда не мог уснуть.
Я взяла фигурку. Дерево было тёплым, отшлифованным.
— Мать вчера сказала, что я ей не сын, а нахлебник, — выдавил он. — Что отец был прав, когда съехал. Что она меня тридцать лет тянула, а я теперь приперся и требую того же. Я ради неё вас бросил. А она…
Я молчала. Жалеть его не хотелось, но память о том, каким он был раньше, всё равно шевелилась внутри.
— Устроился на ночные смены, — продолжил он. — Буду привозить деньги сам. Всё, что должен был давать раньше. Я понял, Вера. Слишком поздно, но понял.
Я поставила фигурку на подоконник рядом с Данилкиными машинками.
— Можешь приходить. Не ко мне. К сыну.
Нина Ивановна объявилась через неделю. Позвонила в дверь, когда Максим как раз сидел на полу с Данилкой и строил гараж из кубиков. Я открыла — она стояла с натянутой улыбкой и пакетом мандаринов.
— Веруша, можно? Данилочке гостинцы принесла, соскучилась по внучку.
Она шагнула в прихожую, не дождавшись ответа. Максим вышел из комнаты, увидел мать — лицо стало каменным.
— Зачем пришла?
Нина Ивановна растерялась, но быстро взяла себя в руки.
— Максимушка, что ты так? Я же мать. Хотела увидеть, как вы тут. И помириться с Верочкой, мы же семья.
Я скрестила руки на груди.
— Нина Ивановна, когда вам были нужны деньги — мы были семья. Когда Максим последнее отдавал, а Данилка доедал вчерашний суп — мы были семья. А когда вы назвали его обузой и выставили — кем мы были?
Она побледнела. Мандарины выскользнули из рук и покатились по полу.
— Я не это имела в виду, я просто нервничала, сердце…
— У всех сердце, — оборвала я. — Максим, проводи мать.
Он взял её под локоть и повел к двери. Она попыталась заплакать, но он был непреклонен.
— Не приходи, пока не научишься уважать мою семью, — сказал он жёстко. — Если что случится — я сам позвоню.
Дверь закрылась. Нина Ивановна так и осталась стоять на площадке с пакетом мандаринов, которые никому не были нужны. Через неделю я узнала — она пытается вернуть мужа, названивает ему по десять раз на день. Но тот не берёт трубку. Её спектакль с умирающим сердцем закончился ровно тогда, когда закончились те, кто готов был за него платить.
Данилка потянул отца обратно к кубикам. Максим опустился на пол, и я увидела, как дрожат его плечи. Не подошла, не обняла. Просто села рядом и протянула деревянного медвежонка.
Он взял фигурку и сжал в ладони. Данилка прижался к нему и зашептал что-то про гараж. И я подумала — может, у нас ещё есть шанс. Не вернуть прошлое, оно кончилось тогда, когда он выбрал чужую жалость вместо своей семьи. Но начать что-то другое, где каждый знает цену словам и поступкам.
Максим больше не ночевал у нас. Но приходил каждый вечер — чинил, помогал, играл с сыном. Клал деньги на стол без слов. А я смотрела на него и думала о том, что научилась главному — не молчать, когда кто-то решает, что твоя жизнь существует для его удобства.
