Звонок в дверь раздался в семь утра, разбудив её резким, требовательным трезвоном. Марина вскочила с кровати, накинула халат и, ещё не проснувшись толком, побежала открывать. В голове мелькнула мысль: соседка снизу опять жалуется на протечку?
На пороге стояла свекровь.
Тамара Ивановна вошла без приглашения, обдав невестку волной тяжёлых духов и молчаливого осуждения. В руках она держала чёрную кожаную сумку, которую прижимала к груди, словно там лежали государственные секреты.
— Где Костя? — спросила она вместо приветствия.
— В командировке. Вернётся через три дня. Вы же знаете, Тамара Ивановна.
Свекровь прошла в кухню, окинула взглядом немытую чашку на столе, фрукты в вазочке, занавески на окне. Марина чувствовала себя подсудимой на допросе.
— Мне нужно с тобой поговорить, — свекровь села на стул и указала невестке на место напротив. — Садись.«Нотариус приедет через час» — свекровь положила бумаги на стол, а я молча достала телефон и включила запись
Марина послушно села. За три года брака она так и не научилась спорить с этой женщиной. Костя всегда говорил: мама знает лучше, мама желает добра, мама просто волнуется. А Марина кивала и молчала.
— Я вчера была у нотариуса, — начала свекровь, расстёгивая сумку. — И узнала кое-что интересное.
Она достала несколько листов бумаги и положила их на стол между ними. Марина увидела печати, подписи, официальные бланки.
— Что это?
— Это документы на квартиру. На эту квартиру, — свекровь постучала пальцем по столу. — Ту самую, в которой ты сейчас живёшь.
Марина нахмурилась. Квартира была куплена два года назад, после свадьбы. Они с Костей копили на первоначальный взнос почти год, она взяла кредит на работе, он продал машину. Ипотека была оформлена на двоих.
— Я знаю документы на нашу квартиру, — осторожно сказала она. — Они у нас в сейфе.
— Не все, — свекровь улыбнулась, и от этой улыбки у Марины похолодело внутри. — Костя подписал договор дарения своей доли мне. Месяц назад. Когда приезжал один, без тебя.
Слова повисли в воздухе, как дым от погашенной свечи. Марина смотрела на документы, на знакомый почерк мужа, на его подпись. Буквы расплывались перед глазами.
— Это… это какая-то ошибка.
— Никакой ошибки, милая. Костя понял, что семья — это главное. Что нужно защищать нажитое. Мало ли что случится. Развод там, или ещё что.
— Мы не собираемся разводиться!
— Пока не собираетесь, — свекровь пожала плечами. — А потом? Я своего сына знаю. Он мягкий, добрый, доверчивый. Таких женщины обманывают. Я просто страхуюсь.
Марина почувствовала, как к горлу подступает комок. Три года. Три года она жила с этой женщиной за спиной. Три года терпела намёки про то, что она недостаточно хорошая хозяйка, недостаточно заботливая жена, недостаточно перспективная мать будущих внуков.
— Костя не мог этого сделать без моего согласия, — её голос дрожал. — Квартира оформлена на двоих.
— Он подарил свою долю. Свою половину. Имел полное право. А твоя половина… ну, с ней мы разберёмся позже.
— Что значит — разберёмся?
Свекровь наклонилась ближе. Её глаза блестели торжеством охотника, загнавшего добычу в угол.
— Я предлагаю тебе сделку, Мариночка. Ты отказываешься от своей доли. Добровольно. В мою пользу. А я взамен не буду рассказывать Косте про твои… прогулки.
— Какие прогулки?
— С Антоном Сергеевичем. Твоим коллегой. Вы так мило смотритесь вместе. Кофе пьёте, смеётесь. У меня есть фотографии.
Марина замерла. Антон был её напарником по проекту. Они действительно несколько раз ходили на обед вместе, обсуждали работу, смеялись над шутками. Ничего больше. Но на фотографиях, она знала, можно показать что угодно.
— Это рабочие встречи, — прошептала она.
— Костя так не подумает. И его мать, — свекровь указала на себя, — подтвердит, что видела всё своими глазами. Что ты флиртовала. Что ты смотрела на этого мужчину как на… ну, ты понимаешь.
Это был шантаж. Чистый, неприкрытый, наглый. Марина смотрела на эту женщину, которую три года называла мамой, и видела незнакомца. Хищника в человеческой шкуре.
— Зачем вам это? — спросила она. — Зачем вам квартира? У вас есть своя, трёхкомнатная в центре.
— Затем, что я тебе не верю, — просто ответила свекровь. — Я с самого начала тебе не верила. Ты появилась из ниоткуда, вскружила голову моему мальчику, и через год уже квартиру покупаете. На мои деньги, между прочим. Это я дала Косте на первый взнос.
— Двести тысяч из полутора миллионов! — вспыхнула Марина. — Остальное мы заработали сами!
— Неважно. Без моих денег ничего бы не было. И я имею право защищать свои вложения.
Марина встала. Ноги не слушались, руки тряслись, но внутри что-то переключилось. Страх сменился холодной, острой яростью.
— Вам нужно уйти, Тамара Ивановна.
— Ухожу, — свекровь тоже поднялась, аккуратно собирая документы обратно в сумку. — Даю тебе неделю подумать. Через неделю жду твоего ответа. И если ответ будет неправильным…
Она не договорила. Вышла в коридор, надела туфли, открыла дверь.
— Передавай привет Косте, когда вернётся. Скажи, что мама заходила. По-семейному.
Дверь закрылась. Марина стояла посреди прихожей и слушала стук каблуков на лестнице. Потом тишину.
Она не плакала. Слёзы пришли бы позже, ночью, в подушку. Сейчас был не момент для слабости. Сейчас нужно было думать.
Марина вернулась на кухню, включила чайник, села за стол. Мысли метались, как птицы в клетке.
Костя подписал документы. Её муж, за которого она выходила по любви, человек, которому она доверяла безоговорочно — тайно передал свою долю квартиры матери. Не посоветовавшись. Не предупредив. Как вор, который выносит ценности из собственного дома.
Она достала телефон. Пальцы нашли номер мужа в списке контактов, замерли над кнопкой вызова. Что она ему скажет? Твоя мать только что была здесь и угрожала мне? Ты правда подписал эти бумаги?
А если он скажет да?
Марина положила телефон на стол. Ей нужно было сначала узнать правду самой. Без эмоций, без криков, без обвинений. Только факты.
Она поднялась и пошла в спальню. В углу стоял небольшой сейф, где они хранили документы. Код она знала — год их знакомства плюс год свадьбы. Открыла дверцу, достала папку с бумагами на квартиру.
Договор купли-продажи. Ипотечный договор. Свидетельство о регистрации. Всё было на месте. Но Марина знала: дарение оформляется отдельно, в реестре. Бумажка в сейфе ничего не значит, если в базе данных уже стоит другая отметка.
Она села за компьютер и зашла на сайт Росреестра. Запросила выписку на квартиру. Ответ пришёл через двадцать минут.
Собственники: Марина Алексеевна Волкова — 1/2 доли. Тамара Ивановна Волкова — 1/2 доли.
Это было правдой. Свекровь не блефовала.
Марина закрыла ноутбук и долго сидела неподвижно, глядя в стену. Потом взяла телефон и набрала номер.
— Алло, — голос мужа звучал усталым. — Привет, Марин. Что-то случилось?
— Костя, — она старалась говорить спокойно, — ты подарил свою долю квартиры маме?
Пауза. Долгая, тяжёлая, как камень на груди.
— Она тебе уже сказала?
— Приезжала утром.
— Марина, послушай. Я могу объяснить.
— Объясни.
— Мама… она очень переживала. Говорила, что если с нами что-то случится, она останется ни с чем. Что я должен защитить семью. Она уговаривала меня полгода. Я не хотел, но…
— Но подписал.
— Это временно! Она обещала, что переоформит обратно, как только… ну, как только убедится, что у нас всё хорошо. Это просто формальность, Марин. Ничего не изменится.
— Ничего не изменится? — Марина рассмеялась, и этот смех был страшнее любого крика. — Костя, твоя мать только что шантажировала меня. Требовала, чтобы я отказалась от своей доли. Грозилась показать тебе фотографии, на которых я пью кофе с коллегой.
— Что? Нет, это какое-то недоразумение. Мама бы никогда…
— Мама бы. И мама уже. Ты её сын, ты её знаешь. Неужели ты правда думал, что она просто так попросила эту дарственную? Для спокойствия?
Молчание в трубке давило на уши.
— Я поговорю с ней, — наконец сказал Костя. — Разберусь. Ты не волнуйся.
— Не волноваться? — Марина почувствовала, как внутри закипает злость. — Ты отдал половину нашего дома своей матери за моей спиной, а я не должна волноваться?
— Марина, я сделал это для нас! Мама старая, одинокая, ей нужна уверенность!
— Ей нужен контроль, Костя! Она всегда хотела контролировать тебя. И меня. И нашу жизнь. А ты ей это позволяешь!
— Не кричи на меня! Я не враг тебе! Я твой муж!
— Мужья не крадут у жён квартиры!
Она сбросила звонок. Руки тряслись так сильно, что телефон выскользнул и упал на пол. Марина не стала его поднимать. Она сидела, обхватив голову руками, и впервые за три года позволила себе увидеть правду.
Свекровь никогда её не любила. Это она знала. Но она верила, что Костя — на её стороне. Что они — команда. Что вместе они справятся с любым давлением извне.
А оказалось, что команды не было. Был мальчик, который боялся расстроить маму. И была она, Марина, — удобная ширма, за которой этот мальчик прятался от взрослой жизни.
Следующие три дня она жила как автомат. Ходила на работу, готовила ужины, стирала бельё. Костя звонил каждый вечер, извинялся, обещал всё исправить. Марина слушала и молчала. Она знала: ничего он не исправит. Он позвонит маме, мама поплачет, скажет, что делала всё из любви, и он растает. Как таял всегда.
Но она не собиралась таять.
В четверг, когда Костя должен был вернуться, Марина отпросилась с работы и поехала к юристу. Консультация стоила три тысячи рублей и длилась два часа. Когда она вышла из кабинета, в голове было ясно, как после грозы.
Договор дарения можно было оспорить. Не потому что он был незаконным — Костя имел право распоряжаться своей долей. Но потому что его подписали без согласия супруги, а квартира была приобретена в браке. Это было нарушением. Небольшим, но достаточным, чтобы потянуть время.
А ещё юрист сказал: если свекровь угрожала, это вымогательство. Запишите разговор, соберите доказательства, и можно подавать в полицию.
Марина вернулась домой за час до приезда Кости. Она успела переодеться, накрыть на стол, даже улыбнуться, когда он вошёл.
— Привет, — он обнял её, и она почувствовала знакомый запах его одеколона. — Соскучилась?
— Очень.
— Послушай, я разговаривал с мамой. Она… она понимает, что погорячилась. Обещала, что никаких фотографий показывать не будет. И про твою долю — это она так сказала, в сердцах. Она не серьёзно.
— А дарственная?
— Что — дарственная?
— Она вернёт твою долю?
Костя замялся. Его взгляд метнулся в сторону, как у ребёнка, которого поймали за руку.
— Мы не обсуждали. Пока рано, наверное. Надо, чтобы эмоции улеглись…
— Понятно, — Марина мягко отстранилась от него. — Садись ужинать. Я котлеты сделала, твои любимые.
За ужином они говорили о пустяках. О его командировке, о погоде, о новом сериале, который все смотрели. Марина смеялась в нужных местах, кивала, переспрашивала. А внутри считала дни.
Неделя. Свекровь дала ей неделю.
В пятницу она позвонила Тамаре Ивановне сама.
— Я готова встретиться, — сказала Марина. — Обсудить вашу… предложение.
— Умница, — голос свекрови сочился мёдом. — Я знала, что ты разумная девочка. Приезжай завтра, в два часа. У меня дома.
— Хорошо.
В субботу в половине второго Марина стояла у двери свекрови. В сумке лежал диктофон, в телефоне была включена запись видео. Она нажала звонок.
Тамара Ивановна открыла сразу, словно ждала под дверью. На ней было домашнее платье, на лице — победная улыбка.
— Проходи, проходи. Чай будешь?
— Нет, спасибо. Давайте сразу к делу.
Они сели в гостиной. Свекровь достала папку с документами — ту самую, из прошлого раза.
— Я подготовила бумаги. Тебе нужно только подписать отказ от доли в мою пользу. Безвозмездно. Я уже договорилась с нотариусом, он приедет через час.
— А что взамен?
— Взамен я забываю про твои… похождения. И мы живём дружно, как одна семья. Костя ничего не узнает. Все довольны.
Марина посмотрела на эти документы. На эту женщину. На эту комнату с тяжёлыми шторами и фарфоровыми слониками на полке. И вдруг поняла: она больше не боится. Совсем.
— Нет.
— Что — нет?
— Я не буду подписывать. И ваши угрозы меня больше не пугают. Показывайте свои фотографии кому хотите. Костя знает, что Антон мой коллега. А если не верит — это его проблема.
Свекровь изменилась в лице. Улыбка сползла, уступив место жёсткой, злой маске.
— Ты понимаешь, что делаешь? Ты ссоришься с семьёй мужа. Ты разрушаешь свой брак.
— Мой брак разрушили вы, Тамара Ивановна. Когда уговорили сына обокрасть жену. Когда пришли ко мне с шантажом. Когда решили, что можете купить меня угрозами.
— Я защищаю своего ребёнка!
— Вы душите своего ребёнка. Ему тридцать два года, а он до сих пор спрашивает у вас разрешения на каждый шаг. Это не любовь. Это тюрьма.
Свекровь встала, нависая над Мариной всем своим немаленьким телом.
— Ты пожалеешь об этом. Я добьюсь, чтобы Костя подал на развод. Я покажу ему, какая ты на самом деле — расчётливая, холодная змея, которая вышла за него ради квартиры.
— Показывайте, — Марина тоже поднялась. — А я покажу ему запись этого разговора. И предыдущего тоже. И посмотрим, кому он поверит.
Она достала телефон и повернула экран к свекрови. Красный индикатор записи горел уже пятнадцать минут.
Тамара Ивановна побелела.
— Ты… ты записывала?
— Юрист посоветовал. На случай, если понадобится в суде. Вымогательство — это уголовная статья, знаете ли.
— Ты не посмеешь!
— Посмею. Если вы не вернёте Косте его долю в течение месяца — я подаю заявление в полицию. И копию этой записи отправляю всем вашим подругам из клуба кройки и шитья. Посмотрим, как они отнесутся к тому, что уважаемая Тамара Ивановна шантажирует невестку поддельными фотографиями.
Свекровь открыла рот, закрыла, снова открыла. Слова застряли у неё в горле.
Марина направилась к выходу.
— Месяц, Тамара Ивановна. Ровно месяц. И советую начать с честного разговора с сыном. Он заслуживает знать, какая у него мать на самом деле.
Она вышла из квартиры, не оглядываясь.
На улице светило солнце. Марина шла к метро, и с каждым шагом дышать становилось легче. Она не знала, что будет дальше. Сохранит ли Костя их брак, когда узнает правду. Вернёт ли свекровь документы. Простит ли она сама мужа за это предательство.
Но одно она знала точно: больше никто и никогда не заставит её молчать. Не запугает. Не унизит.
Она достала телефон и набрала номер Кости.
— Привет, — сказала она. — Нам надо серьёзно поговорить. Приезжай домой. И будь готов выбирать.
Она нажала отбой и пошла дальше. Впереди был трудный разговор, возможно — скандал, слёзы, бессонные ночи. Но это была её жизнь. Её выбор. Её борьба.
И отступать она больше не собиралась.
