Свекровь стояла посреди моей кухни, разглядывая сковородку так, будто обнаружила там дохлую крысу.
— Марина, ты вообще посуду мыть умеешь? — она провела пальцем по дну и демонстративно поморщилась. — Нет, Витенька, ты посмотри, в каких условиях ты живёшь. Я же говорила тебе: не торопись с женитьбой.
Муж сидел за столом, уткнувшись в телефон. Он даже не поднял глаз.
Я стояла у плиты, сжимая в руке лопатку, и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное, горячее. Три года. Три года я терплю эти визиты, эти замечания, эти вздохи. Три года я молчу, потому что «это же мама», «она одинокая», «ей тяжело».
А мне легко?
Зинаида Павловна приезжала к нам каждую субботу. Ровно в девять утра, без звонка, без предупреждения. Просто открывала дверь своим ключом и входила. Как хозяйка. Как инспектор. Как проверяющий из санэпидемстанции.
— Витя, я тебе котлеток привезла, — она выставила на стол контейнер с едой. — Настоящих, домашних. А то невестка твоя, похоже, только яичницу жарить умеет.
Я готовила борщ. Настоящий, с говядиной, с пампушками. Три часа стояла у плиты после ночной смены в больнице. Но свекровь этого не видела. Или не хотела видеть.
— Мам, ну хватит, — вяло отозвался Виктор, всё ещё не отрываясь от экрана. — Марина нормально готовит.
— Нормально — это не хорошо, сынок. Нормально — это посредственно. А ты заслуживаешь лучшего.
Она села за стол, расположившись так, будто это был её дом. Впрочем, она так и считала.
Квартира досталась Виктору от бабушки. Однушка в старом доме, с высокими потолками и скрипучими полами. Мы жили здесь уже три года, но свекровь до сих пор называла её «бабушкиной квартирой». Не нашей. Не сына. Бабушкиной.
— Марина, налей мне чаю, — не попросила, а приказала свекровь. — И сахар не забудь. Два куска, не три, как в прошлый раз. Я слежу за здоровьем.
Я молча поставила перед ней чашку. Руки не дрожали. Я давно научилась контролировать себя.
— Кстати, — свекровь отхлебнула чай и скривилась, — невкусный. Пакетированный, что ли? Витя, я же тебе нормальный чай покупала, листовой. Куда дели?
— Закончился, мам.
— За неделю? Вы что, ваннами его пьёте?
Я выключила плиту и повернулась к ней.
— Зинаида Павловна, может, вы сами чай заварите? Раз вам мой не нравится.
Свекровь посмотрела на меня так, будто я сказала что-то непристойное.
— Марина, я гостья в этом доме. Гостей принято угощать, а не заставлять работать. Тебя мама этому не учила?
Мама. Моя мама, которая жила за тысячу километров отсюда и которую я не видела уже полтора года, потому что все деньги уходили на ипотечные платежи. Мы взяли кредит, чтобы пристроить к этой однушке балкон и сделать ремонт. Свекровь тогда сказала: «Зачем вам балкон? Бабушка и без балкона прекрасно жила».
— Мама учила меня многому, — ответила я ровно. — В том числе уважать чужое пространство.
Виктор наконец оторвался от телефона.
— Марин, ну ты чего? — он посмотрел на меня с укором. — Мама просто беспокоится.
— О чём?
— О нас. О тебе. Она хочет, чтобы у нас всё было хорошо.
Свекровь победно улыбнулась. Она всегда побеждала. Виктор всегда вставал на её сторону, даже когда она была откровенно неправа. Он не видел в этом проблемы. Для него это было нормально. Мама — это святое. Мама всегда права.
Я сняла фартук и повесила его на крючок.
— Борщ на плите. Ешьте без меня.
— Куда ты собралась? — насторожилась свекровь.
— На работу.
— Сегодня же суббота!
— Вызвали.
Это была ложь. Никто меня не вызывал. Но я больше не могла находиться в одном помещении с этой женщиной. Мне нужен был воздух. Мне нужно было выйти, пока я не сказала чего-то, о чём потом пожалею.
Я накинула куртку и вышла за дверь, не дожидаясь ответа.
На улице моросил мелкий осенний дождь. Я шла по мокрому асфальту, не разбирая дороги, и думала о том, как я здесь оказалась.
Когда мы с Виктором познакомились, он казался мне идеальным. Внимательный, заботливый, с хорошим чувством юмора. Он носил мне цветы, открывал двери, подавал пальто. Он говорил, что я — лучшее, что случилось в его жизни.
А потом появилась свекровь.
Точнее, она была всегда. Просто до свадьбы я этого не замечала. Или не хотела замечать.
Зинаида Павловна приезжала на наши свидания, чтобы «познакомиться поближе». Она звонила Виктору по десять раз на дню, «просто узнать, как дела». Она комментировала мою одежду, мою причёску, мою работу. Она говорила: «Медсестра — это хорошо, но несерьёзно. Витеньке нужна женщина с амбициями».
Я думала, после свадьбы станет легче. Наивная.
После свадьбы стало только хуже.
Свекровь получила право голоса во всех наших делах. Она решала, какие шторы нам вешать, какую мебель покупать, куда ездить в отпуск. Она критиковала всё, что я делала, и хвалила всё, что делал Виктор. Даже если он не делал ничего.
А он не делал ничего. Вот в чём была главная проблема.
Виктор работал менеджером в какой-то фирме. Зарплата — средняя, амбиции — нулевые. Он приходил домой, ложился на диван и включал телевизор. Или играл в компьютерные игры. Или листал ленту в телефоне.
Он не готовил. Не убирал. Не выносил мусор. Всё это делала я. После двенадцатичасовых смен в больнице, после ночных дежурств, после бесконечной беготни между палатами.
«Ты же женщина, — говорил он, когда я просила помочь. — У женщин это лучше получается».
Свекровь его поддерживала.
«Мариночка, мужчина — добытчик, а женщина — хранительница очага. Так было всегда. Не нужно ломать традиции».
Добытчик. Виктор приносил домой сорок тысяч. Я — пятьдесят пять. Плюс подработки, плюс дежурства. Но я молчала. Потому что «так было всегда».
Я дошла до парка и села на мокрую лавочку. Дождь усилился, но мне было всё равно. Капли стекали по лицу, смешиваясь с чем-то солёным. Я не сразу поняла, что это были слёзы.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Виктора: «Мама обиделась. Приезжай, извинись».
Извинись. Не «давай поговорим». Не «что случилось». Извинись.
Я выключила телефон.
Домой я вернулась только вечером. Свекрови уже не было, но её присутствие ощущалось повсюду. Контейнер с котлетами стоял в холодильнике на самом видном месте. Мой борщ был сдвинут на нижнюю полку.
Виктор лежал на диване, смотрел футбол.
— Вернулась? — он даже не повернул головы. — Мама расстроилась. Говорит, ты её унизила.
— Я её унизила? — я сбросила мокрую куртку прямо на пол. — Она оскорбляет меня каждую субботу на протяжении трёх лет, а унизила её я?
— Ну вот, опять ты начинаешь, — он поморщился. — Марин, ну что тебе стоит быть повежливее? Она же старый человек. Одинокий. Ей внимание нужно.
— А мне не нужно?
Виктор наконец посмотрел на меня. В его глазах было раздражение.
— Ты молодая, здоровая. У тебя вся жизнь впереди. А у мамы что? Только я.
— И я, — тихо сказала я. — Разве нет?
— Ну… технически да. Но это другое.
Другое. Я была «технически» его женой. Технически частью семьи. Но свекровь всегда была на первом месте.
Я села на край дивана. Виктор инстинктивно подвинул ноги, освобождая мне место. Маленький жест, который когда-то казался мне проявлением заботы. Теперь я видела в нём только привычку.
— Витя, нам нужно поговорить.
— О чём? — он не отрывал взгляд от экрана.
— О нас. О твоей маме. О том, как мы живём.
— Марин, ну давай не сейчас. Второй тайм начинается.
Я взяла пульт и выключила телевизор.
— Сейчас.
Виктор посмотрел на меня так, будто я совершила преступление.
— Ты чего? Там же важный момент!
— Витя, я больше не могу.
Он сел, наконец почувствовав в моём голосе что-то серьёзное.
— Чего не можешь?
— Так жить. Твоя мама приезжает каждую неделю и превращает мою жизнь в кошмар. Она критикует всё, что я делаю. Она унижает меня в моём собственном доме. А ты молчишь. Или, что ещё хуже, встаёшь на её сторону.
— Марин, ну она просто такая. Старая закалка, ты же понимаешь. Она не со зла.
— Не со зла? Витя, она на прошлой неделе сказала, что я толстею и скоро стану похожа на корову. При твоих друзьях. Это не со зла?
— Ну… она за твоё здоровье переживает.
Я встала. Ноги гудели после целого дня на ногах, но я не могла сидеть.
— Она не переживает за моё здоровье. Она переживает, что я недостаточно хороша для её сына. Она всегда это говорила. И ты ей веришь. Ты веришь ей больше, чем мне.
— Это неправда!
— Правда, Витя. Каждый раз, когда нам нужно принять решение, ты звонишь маме. Какую машину купить — маме. Куда поехать — маме. Какой цвет стен в спальне — маме! Мы три месяца жили с голыми стенами, потому что мама не могла выбрать между бежевым и персиковым!
Виктор открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов.
— Марин, ты преувеличиваешь.
— Я преувеличиваю? Хорошо. Тогда скажи мне: когда последний раз ты принял решение сам, без её совета?
Он молчал.
— Вот именно.
Я подошла к окну. За стеклом город погружался в сумерки. Огни фонарей отражались в лужах, машины ползли по мокрым улицам. Где-то там была другая жизнь. Жизнь, в которой люди не боялись своих свекровей.
— Мне нужно, чтобы ты сделал выбор, — сказала я, не оборачиваясь.
— Какой выбор?
— Между мной и ней.
Тишина. Долгая, тяжёлая, как камень на груди.
— Марин, ты ставишь меня в невозможное положение. Это моя мать.
— А я твоя жена. По крайней мере, была ею. Три года назад, когда мы стояли в загсе, ты обещал, что я буду на первом месте. Что мы будем семьёй. Что будем принимать решения вместе. Где всё это, Витя?
Я повернулась к нему. Он сидел на диване, сгорбившись, обхватив голову руками. Он выглядел жалким. Не злым, не агрессивным — просто жалким. Большой ребёнок, который не хочет взрослеть.
— Я не могу выбирать, — пробормотал он. — Мама меня вырастила. Она всё для меня сделала. Я не могу её предать.
— А меня можешь?
Он поднял голову. В его глазах было что-то, похожее на боль.
— Марин, ну давай как-нибудь… договоримся. Может, она будет приезжать реже. Раз в две недели. Или в месяц.
— Она не согласится.
— Я поговорю с ней.
— Ты говорил. Год назад. И два года назад. Ничего не изменилось.
Я подошла к шкафу в прихожей и достала дорожную сумку. Ту самую, с которой мы ездили в свадебное путешествие. В Сочи, на три дня, потому что свекровь сказала, что больше отдыхать — расточительство.
— Что ты делаешь? — Виктор вскочил с дивана.
— Собираю вещи.
— Какие вещи? Куда?
— К маме. Своей маме. Которую я не видела полтора года, потому что «сейчас не время» и «деньги нужны на другое».
Я открыла ящик комода и начала складывать бельё в сумку. Руки не дрожали. Решение, которое зрело внутри меня годами, наконец оформилось во что-то конкретное.
— Марин, подожди! — Виктор схватил меня за руку. — Ты что, уходишь?
— Да.
— Насовсем?
— Не знаю. Мне нужно подумать.
— О чём тут думать? Мы же семья! У нас ипотека!
Ипотека. Конечно. Не любовь, не общие планы — ипотека.
— Ипотеку я платила одна последние полгода, — сказала я спокойно. — Когда ты «между работами» сидел. Справлюсь.
— Но… но как же я? — в его голосе появились панические нотки. — Я один не смогу!
— Сможешь. У тебя есть мама. Она с удовольствием за тобой присмотрит.
Я застегнула сумку и накинула куртку. Виктор стоял посреди комнаты, беспомощный, растерянный. Он не пытался меня остановить физически. Он вообще редко что-то делал.
— Марина, пожалуйста…
— Ты знаешь мой номер, — сказала я, открывая дверь. — Когда будешь готов быть мужем, а не маминым сыном — позвони.
Я вышла в подъезд. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.
На улице дождь прекратился. Воздух пах мокрой листвой и свободой. Я достала телефон и включила его. Двадцать три пропущенных от свекрови. Ни одного от Виктора.
Я удалила её номер из контактов.
Потом вызвала такси и поехала на вокзал.
В поезде я смотрела в окно на проносящиеся мимо огни. Где-то позади оставалась квартира с высокими потолками и скрипучими полами. Осталась свекровь со своими котлетами и замечаниями. Остался муж, который так и не стал мужчиной.
А впереди была мама. Её маленький дом в провинции, её пироги с капустой, её объятия. Впереди была жизнь, в которой меня не нужно было исправлять.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от Виктора: «Мама сказала, что ты всё равно вернёшься. Что без меня ты никто».
Я улыбнулась и написала в ответ: «Передай маме, что она ошиблась. Впервые за три года».
Потом выключила телефон и закрыла глаза.
Поезд нёс меня навстречу новой жизни. Жизни, где я была не невесткой, не приложением к чьему-то сыну, а просто собой.
И это было лучшее чувство на свете.
