Максим тащил в гостиную что-то большое, накрытое пледом, и улыбался той самой улыбкой. Узкой, с холодными глазами. Елена сжала в руке бокал с игристым и поняла — всё, сегодня.
Восемь лет она ждала этого момента. Не планировала. Не мечтала. Просто знала, что однажды он перейдёт черту, после которой терпеть станет невозможно даже ей. И вот он перешёл — прямо на новогоднем застолье, в их загородном доме, при десятке гостей.
— Друзья, я приготовил жене особенный подарок, — объявил Максим, оглядывая коллег, брата Олега, его жену. — То, что реально изменит её жизнь.
Кто-то заулыбался неуверенно. Инна Петровна, свекровь, насторожилась — она знала сына. Светлана, единственная подруга Елены, побледнела.
Максим сдёрнул плед.
Самокат. Туристический, складной, с огромным красным бантом.
В комнате повисла мёртвая тишина.
— Вот, Леночка, — Максим говорил громко, наслаждаясь каждым словом. — Идеальный транспорт для тех, кто не помещается в мою машину, когда мы едем в ресторан. Считай это стимулом привести себя в порядок, чтобы не позорить меня перед людьми. Ты же понимаешь, о чём я?
Он ждал слёз. Ухода из-за стола. Истерики. Именно на это рассчитывал — она сорвётся, а он останется героем вечера, мужиком, который «не боится правды».
Но Елена не сорвалась.
Она медленно поставила бокал, встала и посмотрела на мужа так, будто видела его впервые. Не с яростью. Со спокойным любопытством.
— Спасибо, Максим. Ты не представляешь, насколько вовремя.
Инна Петровна встала, подошла к сыну и влепила ему пощёчину. Звонкую, на всю комнату.
— Ты позоришь меня, — сказала она тихо, и голос дрожал. — Я не воспитывала скота.
Максим замер, держась за щёку. Коллеги уставились в тарелки. Олег прикрыл лицо рукой.
Елена вышла в спальню и вернулась с серой папкой. Положила на стол рядом с самокатом и начала доставать листы.
— Заявление о разводе. Подписано.
Максим шагнул вперёд, но она подняла руку.
— Дарственная на дом. Получен по наследству от тёти Алевтины до брака. Не совместно нажитое.
Лицо Максима из красного стало серым.
— Договор на магазин тканей на Советской. Куплен на бабушкины украшения, которые ты называл старьём. Тоже не твоё.
Она выкладывала документы один за другим, и голос был ровным, без эмоций.
— У тебя сутки. Собирай вещи и уезжай. Что купил на свои деньги — забирай. Всё остальное остаётся. И да, самокат бери. Тебе пригодится.
— Лен, это шутка, ты же понимаешь… — голос Максима дрожал.
— Понимаю. Восемь лет понимала. Каждую твою шуточку про мой вес. Каждое замечание при гостях. Каждый взгляд, который говорил, что я недостаточно хороша. Всё понимала. И готовилась.
Она сделала глоток из его бокала.
— Светлана помогала. Твоя мама помогала. Олег знал. Правда, Олег?
Брат Максима поднял глаза виновато, и Максим понял — загнан.
— Вы сговорились? Все?
— Нет, — сказала Инна Петровна. — Мы просто устали смотреть, как ты превращаешься в чудовище.
Гости начали собираться. Молча, торопливо, будто в доме произошло что-то постыдное. Коллеги Максима бормотали про «неудобство», но ни один не подошёл к нему. Они просто растворились в ночи.
Максим стоял посреди гостиной рядом с самокатом и впервые за восемь лет выглядел потерянным.
— Давай обсудим… Я исправлюсь…
— Поздно. Ты исправлялся восемь лет. Результат — вот этот самокат.
Она кивнула на подарок, и Максим понял, что именно эта железка на колёсах станет символом его провала. Не развод. Не потеря дома. А эта треклятая конструкция с красным бантом, которую он тащил из магазина с такой гордостью.
Через сутки Максим стоял у порога с двумя чемоданами. Он собирал вещи всю ночь, пытался звонить друзьям, но трубки не брали. К утру осознал — деваться некуда. Дом оформлен на Елену. Машина тоже. Даже мебель куплена на деньги тёти Алевтины.
Восемь лет он жил в чужом доме, ел за чужим столом и унижал женщину, которая его содержала.
Елена спустилась к восьми, в строгом сером костюме, выспавшаяся. Она выглядела так, будто собралась на деловую встречу. Максим открыл рот, но она просто распахнула дверь и указала на выход.
— Забудь адрес. И номер телефона тоже.
Он взял чемоданы, вышел на крыльцо, обернулся.
— А самокат?
— Бери. Он твой.
Максим забрал самокат, засунул в багажник такси. Водитель покосился на конструкцию с бантом и хмыкнул. Когда машина отъехала, Елена закрыла дверь. Светлана, ночевавшая в гостевой, спустилась и обняла подругу.
— Ты сильная.
— Я просто устала. Восемь лет уставала.
Магазин «Мастерица» открылся через четыре месяца. Помещение на первом этаже на Советской — проходное место, но не туристическое. Витрина светилась мягким жёлтым светом. Рулоны тканей, коробки с пуговицами, лентами. В углу — старый манекен, на котором Елена каждую неделю демонстрировала новое платье.
Покупательницы приходили, трогали ткани, советовались, рассказывали про проекты. Кто-то шил для внуков. Кто-то для себя. Кто-то просто заходил поговорить.
Инна Петровна зашла в апреле, огляделась, кивнула одобрительно.
— Красота, Леночка.
— Спасибо, что поддержали тогда.
— Да я себя благодарить должна. Максим звонил на прошлой неделе.
Елена подняла глаза от ткани.
— И что хотел?
— Денег. Снимает комнату на окраине, из компании его попросили. Кто-то из коллег разболтал про самокат, начальство посчитало репутационным риском.
Инна Петровна помолчала.
— Я отказала. Сказала, пусть сам разбирается. Он бросил трубку. Но я правильно сделала?
Елена отрезала нужную длину шёлка, аккуратно свернула.
— Вы сделали единственное правильное. Он восемь лет учил меня «смотреть на реальность». Теперь его очередь.
Инна Петровна кивнула и вдруг улыбнулась устало.
— Я всю жизнь его защищала. От отца, от последствий. И вырастила человека, который считал, что ему всё можно. Спасибо, что остановила.
Она ушла, оставив на прилавке конверт с деньгами — больше, чем стоил метр ситца. Елена не вернула. Это были не деньги. Это было прощение.
Вечером, когда магазин опустел, Елена закрыла кассу и присела у окна. За стеклом сгущались майские сумерки, город зажигал огни. Она поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя настолько собой.
Не женой Максима. Не объектом его шуток. Просто Еленой. Со своим делом, своими планами, своей тишиной.
Телефон завибрировал. Сообщение от Светланы: «Видела Максима у метро. Продаёт телефоны с рук. Самокат стоял рядом».
Елена усмехнулась. Карма не обрушивается громом. Она просто возвращает человека туда, где он должен быть. Максим восемь лет строил из себя хозяина жизни на чужом фундаменте. Фундамент рухнул, и он остался с тем, что имел на самом деле — с двумя чемоданами и самокатом, который сам выбрал как символ унижения.
Только унижение оказалось его собственным.
Через месяц в магазин зашла женщина. Усталая, с потухшим взглядом. Елена узнала в этом взгляде себя трёхлетней давности — когда ещё терпела, ещё верила, что он изменится.
Женщина купила три метра льна и расплакалась у прилавка. Елена заварила травяной сбор, усадила на стул и просто слушала. Без советов. Без осуждения.
А через два месяца эта женщина привела подругу. Подруга — ещё одну. И магазин стал не просто точкой продажи тканей. Он стал местом, где можно было выдохнуть.
Максим так и не вернулся. Названивал первые недели, писал сообщения с угрозами, потом с мольбами, потом с упрёками. Елена не блокировала номер — просто не читала. Ей было всё равно. И это равнодушие оказалось страшнее любого скандала.
Инна Петровна иногда заходила в магазин. Покупала мелочи, пила сбор, рассказывала про внуков от Олега. О Максиме не упоминала. Один раз обмолвилась, что он уехал в другой город, пытается начать сначала.
Елена кивнула. Без злорадства. Без облегчения. С тем самым спокойствием, которое приходит, когда окончательно отпускаешь.
Самокат, говорят, он так и возил с собой. То ли не мог продать. То ли не хотел забывать.
Елена больше о нём не думала. Она думала о новых тканях, о швейных курсах, которые хотела организовать. О том, что жизнь может быть без постоянного напряжения. Без ожидания очередного укола. Без страха быть недостаточно хорошей.
Она была достаточно хорошей. Всегда была. Просто рядом стоял тот, кто не умел этого видеть.
И когда она это поняла — всё остальное встало на свои места.
