Ангелина была уверена, что хуже уже не будет: муж выставил её с сыном-подростком в глухую деревню, «чтобы жизнь медом не казалась». Но она не знала двух вещей: что в этой глуши зарыт её счастливый билет и что месть — это блюдо, которое вкуснее всего подавать с деревенской сметаной.
***
— Лина, ну не делай трагедию на пустом месте! — Вадим брезгливо перешагнул через мой раскрытый чемодан, словно это была куча мусора. — Подумаешь, поживешь лето на природе. Свежий воздух, козы, навоз… Романтика!
Он стоял посреди нашей (уже, видимо, его) гостиной в своем безупречном итальянском костюме и нагло ухмылялся. Я сидела на полу, пытаясь утрамбовать в сумку остатки своей гордости и сапоги сына.
— Вадик, там нет отопления, — тихо сказала я. — Там крыша течет. Там из удобств — дырка в полу или ведро с крышкой. Ты отправляешь нас в летний домик, который твоя мама называла «склепом»!
— Где родилась, там и пригодилась! — хохотнул он, довольный собственной остроумием. — Ты же у нас из простых, Лина. Привыкнешь. Заодно и Димку от гаджетов отучишь. А то растет овощем.
Димка, четырнадцатилетний «овощ», сидел в углу в наушниках, делая вид, что его тут нет. Но я видела, как у него ходуном ходят желваки.
— Ты просто хочешь привести сюда свою эту… Леру? — я подняла на мужа глаза. — Или как там её? Секретаршу с ногами от ушей?
— Не твое дело, — отрезал Вадим, мгновенно теряя веселость. — Квартира моя. Оформлена на маму. Ты здесь никто. Скажи спасибо, что не на улицу выгоняю, а в родовое, так сказать, гнездо. Всё, такси ждет. Ключи на тумбочке оставь.
Он вытолкал нас из подъезда, как нашкодивших котят. Моросил мелкий, противный дождь. Я смотрела на закрытую дверь подъезда элитного ЖК, где прожила десять лет, намывая полы и готовя фуа-гра, и чувствовала себя полной идиоткой.
— Мам, он козел, — резюмировал Димка, закидывая рюкзак в багажник такси.
— Он не козел, сынок, — вздохнула я. — Он просто очень самоуверенный индюк. А мы с тобой… мы едем в Гнилушки.
***
Деревня с поэтичным названием Гнилушки встретила нас непролазной грязью и лаем собак, которые, казалось, не ели со времен отмены крепостного права. Дом, доставшийся мне от бабушки и который Вадим великодушно «позволил» занять, выглядел так, будто пережил бомбежку, ураган и нашествие термитов одновременно.
— Мам, я туда не пойду, — Димка остановился перед покосившейся калиткой. — Там реально страшно. Вдруг там бомжи?
— Если там бомжи, мы их выгоним, — мрачно пообещала я, дергая заржавевший замок. — Или заставим платить аренду.
Внутри пахло сыростью, мышами и безысходностью. Обои висели лохмотьями, как кожа после неудачного загара. Печка смотрела черным зевом с немым укором.
— Ну что, — я поставила чемодан на единственный уцелевший стул. — Располагаемся. Дима, ищи дрова. Я буду искать смысл жизни. Или хотя бы веник.
Первая неделя прошла в аду. Мы спали в одежде, укрывшись всем, что нашли, включая старые ковры. Вадим не звонил. Я тоже. Гордость грела плохо, но лучше, чем ничего.
На третий день к нам заглянула соседка, баба Нюра. Колоритная женщина необъятных размеров в галошах на босу ногу.
— О, городские! — радостно пробасила она, опираясь на забор. — А я гляжу, дым идет. Думала, спалили хату к чертям. А вы тут живете, оказывается. Вадька-то твой где? Сбежал?
— Работает, — процедила я, оттирая вековую грязь с окна.
— Ну-ну, — хмыкнула Нюра. — Работает он. Знаем мы такую работу. Кобелирует поди. Слышь, девка, у тебя там в хозяйстве коза не нужна? А то моя Зорька окотилась, девать некуда, а резать жалко.
— Какая коза, Нюра? Мне самой есть нечего!
— Так она и даст! Молока, дура! Бери, пока добрая.
Так у нас появилась Машка. Коза с характером портовой торговки и взглядом философа. И это стало началом конца моей спокойной жизни.
***
Димка, мой рафинированный городской сын, неожиданно нашел с Машкой общий язык.
— Мам, она умная! — кричал он, вбегая в дом с ведерком молока. — Она меня слушает! Я ей про Майнкрафт рассказывал, она кивала!
Молока было много. Слишком много для двоих. Я попробовала сделать творог. Получилось нечто, похожее на замазку. Баба Нюра, попробовав, сплюнула:
— Руки у тебя, Линка, из… ну ты поняла. Кто ж так варит? Давай учить буду.
Через месяц я уже знала, чем отличается сычужный фермент от пепсина, и почему козу нельзя кормить мокрым клевером. А еще через месяц Димка, копаясь в старом бабушкином сундуке на чердаке, нашел тетрадь.
— Мам, тут рецепты. «Сыр по-монастырски», «Пьяная коза», «Слезы грешницы». Это бабушка писала?
Я открыла пожелтевшие страницы. Бабушка была известной на всю округу травницей и кулинаркой, но я в детстве этим не интересовалась. А зря.
Мы попробовали сделать сыр по рецепту «Слезы грешницы» — с добавлением местных трав и… самогона бабы Нюры (вместо вина, которого не было).
Результат превзошел ожидания. Сыр получился острым, пряным и невероятно вкусным.
— Это бомба, — сказал Димка, облизывая палец. — Мам, надо это продавать. Я в соцсетях видел, фермерские продукты сейчас в топе.
Мы завели блог. «Выжившие в Гнилушках». Я снимала, как дою Машку, как мы месим сыр в тазу, как Димка колет дрова. Без прикрас, с матом (запикивали), с грязью и смехом.
Первый заказ прилетел через неделю. Из города.
***
К началу лета наш «козий стартап» гремел на весь район. Я докупила еще двух коз, отремонтировала крышу и провела, наконец, нормальный интернет. Димка, забыв про свои игры, монтировал ролики и вел переписку с клиентами. Он повзрослел, раздался в плечах, загорел.
Позвонил Вадим.
— Слышал, вы там не сдохли еще? — голос был ленивым и пьяным.
— И тебе не хворать, — ответила я, помешивая сырное зерно в чане. — Чего надо?
— Да так… Документы на развод пришли? Подпиши там. Я женюсь.
— Совет да любовь. Подпишу.
— И это… Димку не мучай. Если хочет, пусть возвращается. У Леры аллергия на детей, но мы что-нибудь придумаем.
— Он не хочет, — я нажала отбой.
Меня трясло. Не от страха, от злости. «Аллергия на детей»!
Через неделю действительно приехал курьер с папкой. Я посмотрела на бумаги, на графу «Согласие на развод». Подержала ручку над листом. А потом усмехнулась, убрала документы в ящик комода, под стопку старых полотенец, и пошла кормить коз.
Нет, дорогой. Никакого «быстрого процесса». Играть, так по-крупному. Пока мы женаты, твои миллионы — это и мои миллионы. А разводиться мы будем тогда, когда скажу я. И на моих условиях.
Именно тогда я решила: я не просто выживу. Я стану королевой этого болота.
Мы расширили ассортимент. Баба Нюра стала моим «начальником производства». Мы начали делать крафтовые сыры с плесенью, с золой, с ягодами. Городские хипстеры выстраивались в очередь за «тем самым сыром из Гнилушек». К нам потянулись туристы — «посмотреть на настоящую жизнь». Я открыла мини-гостиницу в пристройке.
Однажды к нам приехал странный мужчина на джипе. Долго ходил по участку, нюхал воздух, ковырял землю.
— У вас тут глина, — сказал он. — Уникальная. Голубая. Лечебная. Вы знали?
— Я знала, что тут грязь лечебная, — усмехнулась я. — Особенно когда в ней по колено застрянешь.
— Я серьезно. Я готов покупать у вас сырье. Для спа-салонов.
Деньги потекли рекой. Не ручьем, а именно рекой. Я купила соседний участок, наняла рабочих. Гнилушки оживали.
Ровно через год после нашего изгнания, у ворот затормозил знакомый черный Мерседес. Из него вышел Вадим. Похудевший, помятый, с бегающими глазами.
Я вышла встречать его в резиновых сапогах и фартуке, испачканном в сыворотке.
— Ну привет, колхозница, — он попытался улыбнуться своей фирменной улыбкой, но вышло жалко. — Неплохо устроилась. Забор новый, смотрю.
— Чего тебе, Вадик? — я скрестила руки на груди.
— Да вот… соскучился. Сын как?
— Сын в школе, в райцентре. Он теперь отличник и звезда местного баскетбола. Говори по делу.
Вадим помялся.
— Лерка… она, короче, ушла. Сука оказалась. Квартиру… в общем, там проблемы с бизнесом. Налоги, проверки. Мне нужно пересидеть. Да и семья мы все-таки. Я подумал, может, попробуем сначала? Воздух тут и правда… свежий.
Я расхохоталась. Громко, на всю улицу, так, что соседские куры заволновались.
— Пересидеть? Вадик, ты ничего не путаешь? Это же «склеп», «болото», «дыра». Ты же сам меня сюда сослал, чтобы я тебе глаза не мозолила. Я и не мозолю. А ты тут каким боком?
— Дом моей матери! — взвизгнул он. — Земля моя! Я тебя пустил из жалости! А ты тут бизнес развернула на моем участке! Половина доходов — мои! По закону!
Вот оно что. Деньги. Ему нужны были деньги.
***
— По закону? — я прищурилась. — А ты уверен, Вадик?
— Мы в браке! Всё, что ты нажила — общее! И глина эта, и козы твои вонючие! Я тебя по судам затаскаю! Я всё отберу! Ты у меня голая отсюда уйдешь!
Он орал так, что Машка начала мекать в сарае.
— Уходи, — тихо сказала я. — Пока я собак не спустила.
— Я вернусь с адвокатом! — он прыгнул в машину, обдав меня грязью из-под колес.
Он вернулся через неделю. С повесткой. Он подал на развод и раздел имущества. И, как вишенка на торте, — на алименты с меня, так как он «временно нетрудоспособен». Я смотрела на этот листок бумаги и понимала: война началась. Именно по моему сценарию.
Вадим не учел одного. Я не просто варила сыр этот год. Я общалась с людьми. Среди моих клиентов был один очень интересный дедушка, бывший прокурор области, который обожал мой козий камамбер.
Мы встретились в суде. Вадим был с лощеным адвокатом, я — одна.
Судья, уставшая женщина с высокой прической, монотонно зачитывала его иск. Вадим сидел, вальяжно развалившись, и подмигивал мне. Он был уверен в своей победе.
— Ответчик, вам есть что сказать? — спросила судья.
— Есть, Ваша честь. Вот встречный иск.
Я положила на стол толстую папку.
— Я согласна на развод. Но с разделом имущества у нас небольшое расхождение. Во-первых, — начала я, — этот дом и участок никогда не принадлежали матери моего мужа. Бабушка оформила дарственную на меня за год до свадьбы. Вадим просто забыл, или не знал, что «родовое гнездо» — это мое родовое гнездо. Он всегда был невнимателен к деталям.
У Вадима отвисла челюсть.
— Во-вторых, — продолжила я, — поскольку мы все еще находимся в законном браке, я претендую на долю в бизнесе моего мужа. Вот выписки со счетов, которые он пытался скрыть, выводя деньги в офшоры на гражданку Валерию К. А поскольку бизнес открывался в браке на деньги от продажи моей добрачной квартиры, я требую 70% от его компании.
— И в-третьих, — добила я, — вот справка из опеки и школы. Отец не появлялся год, денег не давал. Я требую лишения родительских прав и алиментов в твердой денежной сумме, исходя из его реальных доходов, которые мы нашли.
***
Вадим вышел из зала суда белый, как мой сыр «Фета». Он проиграл всё. Оказалось, его «империя» держалась на соплях и кредитах, а те активы, что были, теперь арестованы.
Я вышла на крыльцо. Светило солнце.
— Лина! — он догнал меня, хватая за рукав. — Лина, ну прости. Ну бес попутал. Давай договоримся. Я же пропаду. У меня долги, коллекторы… Пусти хоть в сторожку пожить. Я коз пасти буду!
Я посмотрела на него. На того, кого любила десять лет. И не почувствовала ничего. Ни жалости, ни злости. Пустота.
— В сторожку? — переспросила я, брезгливо отряхивая рукав, за который он хватался. — Нет, Вадик. Опоздал ты. Сторожка занята. Там сейчас живет доцент с кафедры ботаники, пишет монографию по нашим редким луговым травам. Очень, знаешь ли, интеллигентный и полезный человек. А коз пасти… для этого талант нужен, душа. А ты у нас только языком трепать умеешь да по офшорам прятаться.
Я села в свой новый внедорожник, купленный на «сырные» деньги.
— Где родился, там и пригодился, Вадик, — улыбнулась я через открытое окно. — Ты же городской житель. Вот и пригождайся в городе.
Я нажала на газ, оставляя его в облаке пыли. Дома меня ждал сын, новая партия сыра и тот самый «прокурорский» дедушка, который обещал познакомить меня со своим внуком, архитектором. Кажется, нам пора строить новую, большую сыроварню.
