Марина Сергеевна, женщина пятидесяти четырех лет, с тем выражением лица, которое бывает у опытных главбухов в период сдачи годового отчета, втиснулась в переполненный автобус. Декабрь в этом году выдался мерзким: под ногами чавкала грязная снежная каша, щедро приправленная реагентами, а с неба сыпалась какая-то морось, которую и снегом назвать было стыдно.
В руках у Марины были два тяжелых пакета. В правом — «Магнит» (молоко, батон, десяток яиц по какой-то совершенно негуманной цене и акционная курица), в левом — пакет с работы, в котором лежали сменная обувь и надежда на то, что завтрашний день не наступит.
«Сто пятнадцать рублей за десяток яиц, — в который раз прокрутила она в голове цифру, глядя в затылок какому-то подростку в огромных наушниках. — Куры, что ли, золотом несутся? Или им в курятнике Вивальди включают для повышения удоев?»
Марина работала старшим администратором в салоне напольных покрытий. Работа нервная: клиенты нынче пошли капризные, хотят паркетную доску по цене линолеума, а качество требуют, как во дворце у шейха. Сегодняшний день вообще выдался адским: приехала поставка ламината, пересортица, грузчики пьяные, а покупательница, дама с губами уточкой, устроила истерику из-за того, что оттенок «Беленый дуб» на полтона отличается от картинки на сайте.
Автобус дернулся, пакет с курицей больно врезался Марине в колено. «Надо было такси брать», — мелькнула шальная мысль, но тут же была задавлена внутренней жабой. Такси в час пик стоило как половина этой самой курицы. А у Марины Сергеевны была цель. Большая, светлая и дорогая цель.
Она копила. Тихо, молча, по-партизански. В конце года обещали премию — ту самую, тринадцатую зарплату плюс бонус за перевыполнение плана отдела. Марина уже мысленно распределила эти деньги. Во-первых, зубы. Нижняя «шестерка» ныла уже месяц, намекая на пульпит и неминуемое разорение. Во-вторых, сапоги. Её старые зимние «экко» служили верой и правдой пятый сезон, но на прошлой неделе предательски попросили каши в районе носка. А в-третьих… в-третьих, она хотела купить себе путевку. Не на Мальдивы, конечно, и даже не в Турцию. А в хороший подмосковный пансионат с лечением, дней на десять. Чтобы массаж, ванны с хвоей, трехразовое питание и — главное! — ни одного мужика, спрашивающего: «Марин, а где у нас чистые носки?»
С мужем, Виталием Борисовичем, они жили уже тридцать лет. Виталик был мужчиной, в принципе, неплохим. Не пил запойно, не бил, налево, кажется, не ходил (или делал это так лениво, что никто не замечал). Работал инженером в какой-то полуживой конторе, приносил домой свои сорок пять тысяч и считал, что он — добытчик.
Проблема была не в Виталике. Проблема была в его маме.
Антонина Павловна, дама семидесяти восьми лет, обладала энергией атомного реактора и эгоцентризмом трехлетнего ребенка. Она жила в другом конце города, но её незримое присутствие ощущалось в квартире Марины постоянно. То ей нужно привезти лекарства (именно с той аптеки, что на другом конце географии), то у неё «сердце колет от одиночества», то нужно срочно переклеить обои, потому что старые «вызывают депрессию».
Марина вздохнула, выходя на своей остановке. До дома оставалось метров триста. Темные окна панельных девятиэтажек смотрели на неё с тоской. В её окне на третьем этаже горел свет. Значит, Виталик уже дома.
«Интересно, картошку почистил или опять ждет, пока я приду и «создам уют»?» — подумала она, набирая код домофона.
Дверь открылась, пахнуло жареной картошкой. Марина удивилась. Виталик у плиты — это явление редкое, как солнечное затмение, и обычно предвещающее либо катастрофу, либо просьбу.
— Мариш, ты? — голос мужа из кухни звучал подозрительно ласково. — А я тут ужин сварганил. Устал ждать, думаю, дай порадую жену.
Марина разулась, стараясь не наступать на пятки — ноги отекли так, что сапоги снимались с трудом. Поставила пакеты.
— Привет, — сказала она, заглядывая в кухню.
Виталий стоял в фартуке (в её любимом, с цветочками!), помешивая что-то на сковороде. На столе, накрытом чистой скатертью (которую Марина берегла для гостей), стояла бутылка красного вина и два бокала.
У Марины внутри сработала сигнализация. Уровень тревоги — «Красный». Виталик просто так скатерти не стелет. Последний раз такой аттракцион невиданной щедрости был, когда он поцарапал бампер их «Логана» и боялся признаться.
— Что случилось? — спросила Марина, моя руки. — Машину разбил? Или тебя уволили?
— Ну что ты сразу о плохом! — обиделся муж, накладывая картошку с золотистой корочкой. — Просто захотел сделать приятное. Конец года, все устали… Садись давай.
Марина села. Картошка пахла божественно. К ней Виталик порезал селедочку, посыпал лучком, достал из заначки банку маринованных грибов (тещиных, кстати, Марининой мамы, царствие ей небесное).
Они выпили по бокалу. Напряжение немного отпустило. Тепло разлилось по телу, притупляя боль в ногах и спине. Марина даже улыбнулась. Может, она зря накручивает? Может, человек просто проявил заботу? Ну бывает же такое — нахлынуло, вспомнил молодость.
— Вкусно, — сказала она. — Молодец, Виталь.
— Старался, — он расплылся в улыбке, но глаза оставались бегающими. Он то и дело поправлял салфетку, крутил ножку бокала. — Слушай, Мариш… тут такое дело.
«Началось», — подумала Марина, и кусок селедки встал поперек горла.
— Какое дело? — спросила она ровным тоном, включая режим «железная леди».
— Мама звонила сегодня, — начал Виталий издалека.
— И что? Опять давление? Или соседи сверху топят?
— Нет, с давлением всё норм, тьфу-тьфу. Тут другое. Помнишь, у неё юбилей в январе? Семьдесят девять лет. Не круглая дата, конечно, но возраст солидный.
— Помню, — кивнула Марина. — Я уже присмотрела ей хороший шерстяной плед и набор чаев.
Виталий поморщился, как будто от зубной боли.
— Плед… Ну какой плед, Марин? У неё этих пледов — завались. Она другое хочет. Она тут увидела рекламу… В общем, есть такой санаторий в Карелии. Элитный. Там какие-то грязи уникальные, воздух, процедуры омолаживающие. «Кивач» называется, кажется. Или что-то вроде того.
— И? — Марина напряглась.
— Она загорелась. Прямо мечтает. Говорит: «Виталик, хочу хоть раз в жизни почувствовать себя человеком, а не пенсионеркой». Понимаешь?
— Понимаю, — сказала Марина. — Мечтать не вредно. Сколько стоит мечта?
Виталий замялся, набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в прорубь.
— Ну… там путевка на две недели плюс проезд, плюс процедуры дополнительные… В общем, около ста пятидесяти тысяч.
Марина поперхнулась вином.
— Сколько?! Сто пятьдесят? Виталик, ты в своем уме? Это три твоих зарплаты! И это, на минуточку, все наши накопления «на черный день», которые лежат на вкладе. И которые мы, кстати, планировали потратить на ремонт ванной летом. Ты не забыл, что у нас плитка отваливается?
— Да подождет ванная! — Виталий махнул рукой. — Мать не вечная!
— Не вечная, — согласилась Марина. — Но очень живучая, дай бог ей здоровья. Виталь, у нас нет таких свободных денег. Точка.
Виталий замолчал, посмотрел на жену исподлобья. И тут он выложил свой главный козырь, ради которого, собственно, и жарилась картошка.
— На вкладе у нас сто. Я знаю. А тебе на днях премию дадут. Годовую. Ты сама говорила, что там тысяч восемьдесят будет, если не больше. Плюс зарплата.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как гудит старенький холодильник «Атлант» и как капает вода из крана, прокладку в котором Виталик обещал поменять еще в октябре.
Марина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри закипает холодная, белая ярость. Не истеричная, а такая спокойная, расчетливая злость человека, которого долго держали за дурака.
— То есть, — медленно проговорила она, — ты уже всё посчитал? Мою премию. Мою зарплату. И решил, что лучший способ потратить мои деньги — это отправить твою маму, которая меня, мягко говоря, недолюбливает, в элитный санаторий в Карелию?
— Ну почему «твои деньги»? — возмутился Виталий. — У нас бюджет общий! Семья мы или кто? Я же свою зарплату в дом несу!
— Несешь, — кивнула Марина. — На еду и коммуналку. А всё, что сверху — это кредиты на твою машину и вечные «подкинь маме на лекарства». Виталь, я хожу в сапогах, которые просят каши. У меня зуб болит так, что я по ночам кетанов пью. Я, в конце концов, сама хотела отдохнуть! Я пахала этот год как проклятая лошадь!
— Ой, ну началось! — Виталий вскочил из-за стола, лицо его пошло красными пятнами. — Зуб можно в районной поликлинике вылечить, бесплатно! А сапоги… ну хочешь, я тебе клеем подклею? Походят еще сезон! Тебе лишь бы на себя потратить! Эгоистка! Мама, между прочим, нас вырастила!
— Меня она не растила, — ледяным тоном отрезала Марина. — Она меня гнобила первые пять лет брака, пока мы к ней в квартиру прописаны были. Забыла, как она мои кастрюли перемывала, потому что они «жирные»? Или как она выбрасывала мое белье с балкона, потому что оно «вид портит»?
— Это было сто лет назад! Человек старый, ей радость нужна! Ты представь: Новый год, а она одна в квартире. А так — поедет, подлечится… Маш, ну давай. Ну ради меня. Я тебя прошу. Давай твою премию туда бахнем, а с зарплаты доживем как-нибудь. Макарошек купим, гречки…
Марина смотрела на него и видела не мужа, а чужого, неприятного мужика в её любимом фартуке. «Макарошек купим». Ему-то что, он и макарошки поест, если его мама будет довольна. А то, что Марине придется опять выкраивать копейки, отказывать себе в элементарном, ходить с ноющей челюстью — это так, мелочи жизни. «Бабья доля».
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»? — не понял Виталий.
— Денег не дам. Премия — моя. Я её заработала. И я уже записалась к стоматологу. И сапоги куплю. И путевку. Себе.
Виталий замер. Он явно не ожидал отпора. Обычно Марина ворчала, но сдавалась. «Ради мира в семье». Но сегодня что-то сломалось. Пружина, которую сжимали тридцать лет, лопнула.
— Ты… ты серьезно? — прошипел он. — Из-за каких-то тряпок и зубов родную мать обидишь?
— Виталик, — Марина встала. Ноги гудели, но спина была прямой, как струна. — Я тебе больше скажу. Я и с общего вклада деньги снимать не позволю. Там моя половина. Хочешь отправлять маму в Карелию — продавай машину. Или бери вторую работу. Или кредит бери на себя. А мой кошелек для хотелок Антонины Павловны с этого дня закрыт. На амбарный замок.
Она вышла из кухни, оставив мужа с открытым ртом на фоне недоеденной селедки. В спальне она плотно закрыла дверь, села на кровать и почувствовала, как предательски задрожали руки.
Война была объявлена. И Марина понимала: это будет не блицкриг. Это будет затяжная, изматывающая окопная война, в которой пленных не берут.
Телефон в кармане звякнул. Сообщение от банка: «На ваш счет зачислена заработная плата и премия…». Сумма с пятью нулями приятно грела душу, но радости не было. Было четкое понимание: завтра Антонина Павловна узнает об отказе. И тогда живые позавидуют мертвым…
Утро в квартире Марины и Виталия началось не с кофе, а с гулкой, звенящей тишины, от которой закладывало уши. Виталий, проведя ночь на диване в гостиной в позе обиженного эмбриона, демонстративно спал, натянув одеяло до самого носа. Из-под клетчатого пледа торчала только пятка в дырявом носке — немой укор совести жены и символ семейного упадка.
Марина прошла мимо мужа на кухню, стараясь ступать громко. Обычно она ходила на цыпочках, чтобы «кормилец» выспался перед своей каторжной работой в офисе, но сегодня режим «бережная жена» был отключен за неуплату.
На кухне пахло вчерашней драмой: застарелым запахом жареного лука и безысходностью. Марина нажала кнопку чайника. Взгляд упал на грязную сковородку, которую Виталий, разумеется, не помыл. «Романтический ужин» закончился, началась проза жизни: кто готовил, тот не моет, а кто ел — тот устал.
Она налила себе кофе. Один бокал. Достала бутерброд с сыром. Съела его, глядя в окно на серую пятиэтажку напротив. В голове крутилась мысль: «Надо перепрятать паспорт». Интуиция, отточенная годами работы с поставщиками и неадекватными клиентами, подсказывала: Виталик так просто не сдастся. Он сейчас находится в стадии отрицания, к обеду перейдет к торгу, а вечером, подогреваемый мамиными звонками, впадет в гнев.
Виталий выполз на кухню, когда Марина уже докрашивала второй глаз. Он был мятый, небритый и всем своим видом изображал жертву репрессий.
— Кофе есть? — буркнул он, не глядя на жену.
— Банка на полке, чайник горячий, руки, слава богу, есть, — отозвалась Марина, застегивая сумку.
Виталий замер с ложкой в руке. Такого хамства он не ожидал. Обычно Марина, даже после ссор, оставляла ему завтрак и свежую рубашку. Это был нерушимый ритуал, основа их брака. И вот, фундамент треснул.
— Ты всё еще дуешься? — спросил он, с грохотом ставя кружку на стол. — Марин, ну переспали же с проблемой. Ну давай трезво. Ну какая тебе путевка? Ты же домашняя. А мама…
— А мама — дикая, ей в лес надо, в Карелию, — закончила за него Марина. — Виталь, я опаздываю. Разговор окончен. Вечером поговорим. Если будет настроение.
Она вышла из квартиры, хлопнув дверью чуть сильнее обычного. В подъезде выдохнула. Сердце колотилось. Бунт давался ей нелегко. Всё-таки тридцать лет она была «удобной». Удобной невесткой, удобной женой, удобной матерью. И вдруг выяснилось, что быть удобной — очень накладно для кошелька и нервной системы.
На работе был привычный дурдом. Привезли керамогранит, но забыли накладные. Клиент пытался вернуть ламинат, который он, по его словам, «просто положил на пол посмотреть», а на деле — испилил половину пачек. Марина разруливала проблемы на автомате, но телефон в кармане жег бедро.
В 11:45 на экране высветилось: «Антонина Павловна».
Марина на секунду зажмурилась. Началась артподготовка.
— Слушаю, Антонина Павловна, — ответила она максимально бодрым голосом.
— Здравствуй, Мариночка, — голос свекрови был слаб и дрожал, как осенний лист на ветру. Актриса она была великая, МХАТ плакал по ней горючими слезами. — Я вот звоню попрощаться…
— Куда это вы собрались? — Марина жестом показала грузчикам, чтобы заткнулись и не гремели коробками.
— Ой, не знаю, деточка. Сердце сегодня так прихватило… Так давит, так давит. Виталик звонил утром, расстроенный такой. Говорит, у вас там скандал из-за меня? Вы уж простите старую бабку. Не надо мне ничего. Помру в своей хрущевке, глядя на ковер. Не жили богато, нечего и начинать.
Манипуляция была грубой, но действенной. Чувство вины попыталось поднять голову, но Марина вовремя вспомнила про свой ноющий зуб и старые сапоги.
— Антонина Павловна, — сказала она жестко. — Умирать вам рано, врачи говорят, у вас кардиограмма, как у космонавта. А скандала у нас нет. У нас есть перераспределение бюджета. Виталик, видимо, не так вам объяснил. Он хотел отправить вас в санаторий за счет моей премии, которую я копила на лечение зубов. Вы же не хотите, чтобы ваша невестка ходила беззубая, как баба Яга?
На том конце провода повисла пауза. Свекровь переваривала информацию. Зубы — это аргумент. Но Карелия — это мечта.
— Ну, зубы можно и в рассрочку сделать, — наконец нашлась Антонина Павловна, мгновенно сменив тон с умирающего на деловой. — А путевку надо сейчас выкупать, скидка сгорает. Мариночка, ты же молодая, заработаешь еще. А мне, может, последняя радость осталась…
— Не последняя, — отрезала Марина. — Я вам на Новый год такой подарок приготовила — закачаетесь. Но путевки не будет. Извините, клиенты пришли.
Она сбросила вызов. Руки тряслись. «Молодая, заработаешь». Ей 54 года! У нее гипертония второй степени и варикоз! Но для свекрови она всё еще была ломовой лошадью, у которой ресурс бесконечен.
— Марина Сергеевна, там водитель фуры спрашивает, где печать ставить! — крикнул менеджер Леша.
— Иду! — рявкнула Марина.
И именно в этот момент, ставя печать на накладной, она приняла решение. Деньги на карте жгли карман. Пока они там — они виртуальные. Они как бы общие. Виталик будет ныть, свекровь будет давить. Они её додавят. Она знала это. Через неделю она сломается, отдаст карту, и они купят эту чертову путевку, а она опять останется у разбитого корыта.
Нужно было перевести деньги из состояния «виртуальные» в состояние «невозвратные активы».
В обеденный перерыв Марина не пошла в столовую. Она пошла в стоматологическую клинику «Эстет», которая находилась в соседнем здании. Там было дорого, пахло дорогим парфюмом и антисептиком.
— Я хочу оплатить план лечения, — сказала она девушке на ресепшене, доставая карту. — Полностью. Имплантация, коронки, лечение каналов. Всё, что насчитали в прошлый раз.
— Всю сумму сразу? — удивилась администратор. — У нас можно поэтапно…
— Нет. Сразу. И чек мне дайте. Большой и красивый.
Когда терминал пикнул, списав сто двадцать тысяч рублей, Марина почувствовала не боль утраты, а невероятное, пьянящее облегчение. Как будто с плеч сняли мешок с цементом. Денег больше нет. Их нельзя отнять, выпросить или перераспределить. Они теперь — у неё во рту. В перспективе.
Но на карте оставалось еще тысяч сорок. «Гулять так гулять», — решила Марина.
Следующей остановкой был обувной салон. Не тот, где «Всё по 2000», а нормальный, где пахло кожей. Она выбрала сапоги. Итальянские. Черные, на устойчивом каблуке, с мягким мехом внутри. Они стоили двадцать пять тысяч. Раньше она бы удавилась за такую сумму. Сейчас она примерила их, прошлась перед зеркалом и поняла: она в них выглядит не как «тётка с авоськами», а как женщина.
— Беру, — сказала она. — И вот ту сумку дайте. Да, красную. Да, я знаю, что она к сапогам не подходит. Она подходит к моему настроению.
Домой Марина возвращалась как победительница, вступающая в захваченный город. В новых сапогах, с пакетами и с чеком от стоматолога в кармане.
Виталий был дома. Он сидел на кухне (опять!) и пил чай с сушками. Вид у него был решительный. Видимо, мама провела с ним сеанс гипноза по телефону и зарядила на битву.
— Явилась, — сказал он вместо приветствия. — Мама звонила. Плакала. Ты зачем ей нагрубила? Сказала про какие-то зубы… Мы же договорились, что обсудим!
Марина поставила пакеты на стул. Красная сумка вызывающе блеснула в свете кухонной лампы.
— Мы не договаривались обсуждать, Виталь. Я сказала «нет». А ты не услышал.
— Что это? — Виталий кивнул на пакеты. Глаза его расширились. — Это что, «Карло Пазолини»? Ты что, купила обувь?
— Купила, — спокойно ответила Марина, расстегивая пальто. — И сумку. И, самое главное, Виталик, сядь, чтобы не упасть. Я оплатила зубы.
Она достала из кармана сложенный лист формата А4 — договор с клиникой и чек. Положила перед мужем.
— Сто двадцать тысяч, — прочитал Виталий, и лицо его стало цвета несвежей побелки. — Ты… ты всё потратила? Всё?!
— Ну, не всё. Там еще на хлеб осталось. И на мандарины маме.
— Ты сумасшедшая… — прошептал Виталий. — Ты понимаешь, что ты наделала? Мама уже чемодан собирать начала! Я ей пообещал! Я сказал: «Мама, не волнуйся, Марина погорячилась, мы всё решим»! Ты меня подставила! Как я ей теперь в глаза смотреть буду?
— Глазами, Виталик. Глазами, — Марина села напротив, чувствуя себя странно спокойной. — Скажешь: «Мама, у нас форс-мажор. У Марины острая зубная боль, пришлось срочно оперировать». Соври что-нибудь. Ты же умеешь, когда хочешь.
— Я не буду врать матери! — взвизгнул Виталий. — Ты эгоистка! Ты думаешь только о себе! У нас семья, а ты крысишь деньги!
— Я не крышу, — Марина подалась вперед, и в ее голосе зазвенела сталь. — Я спасаю остатки своего здоровья. И нашего брака, кстати, тоже. Потому что если бы я еще раз отдала свои деньги на твои хотелки, я бы тебя возненавидела. А так — я просто купила сапоги. И зубы. И теперь я добрая. Почти.
Виталий вскочил, схватил чек, скомкал его и швырнул на пол.
— Добрая она! Да пошла ты со своими зубами! Я к маме поехал. Ночевать там буду. У неё, может, инфаркт будет после таких новостей!
— Езжай, — кивнула Марина. — Ключи не забудь. И валерьянку захвати, она у нас в аптечке, на верхней полке.
Виталий вылетел в коридор, громыхая, как стадо бизонов. Хлопнула дверь шкафа, зазвенели ключи. Через минуту входная дверь ударилась о косяк так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Стало тихо.
Марина сидела на кухне одна. Подняла с пола скомканный чек, разгладила его рукой. Посмотрела на новые сапоги. На душе было пусто, но как-то… чисто. Как после генеральной уборки, когда выкинули весь старый хлам.
— Мяу? — на кухню зашел кот Барсик, единственный мужчина в доме, который любил Марину бесплатно и без условий.
— Жрать хочешь? — спросила Марина. — И я хочу. Садись, Барсик. У нас сегодня праздник. День независимости. Будем есть курицу и пить вино.
Она знала, что это еще не конец. Виталий вернется. Через день или два. Его мама быстро вынесет ему мозг своим нытьем, и он сбежит обратно, в уютную квартиру, где пахнет борщом, а не корвалолом. И тогда начнется самое интересное: передел границ.
Но главное сражение она уже выиграла. Деньги были потрачены. Рубикон перейден в новых итальянских сапогах…
Виталий вернулся через три дня.
Все эти три дня Марина наслаждалась жизнью. Это был странный, немного пугающий, но восхитительный опыт. Никто не бубнил под ухо новости из телевизора, никто не разбрасывал носки, никто не спрашивал: «А что у нас пожрать?». Марина приходила с работы, надевала новые сапоги (просто чтобы походить по квартире пять минут, любуясь собой в зеркале), наливала чай и читала книгу. Кот Барсик, чувствуя перемену в ауре хозяйки, вел себя идеально и спал у неё в ногах, как плюшевый гарант стабильности.
Но вечно так продолжаться не могло. Брак — это не только штамп в паспорте, но и общая ипотека за дачу, привычка и, черт возьми, привязанность.
В пятницу вечером в замке повернулся ключ. Марина сидела на кухне и чистила мандарины. Она знала, что он придет.
Виталий вошел тихо, как партизан, возвращающийся с неудачного задания. Вид у него был помятый, под глазами залегли тени. Пахло от него немытым телом и безысходностью старой квартиры, пропитанной запахом лекарств и старых книг.
Он разулся, прошел на кухню, молча сел на свой стул. Марина подвинула к нему миску с мандаринами.
— Ешь, — сказала она. — Витамины.
Виталий взял мандарин, начал ковырять кожуру. Руки у него дрожали.
— Мать со мной не разговаривает, — глухо сказал он. — Объявила бойкот. Лежит лицом к стене, говорит, что ждет смерти.
— Долго ждать придется, — спокойно заметила Марина. — У неё здоровье крепче, чем у нас с тобой вместе взятых. Ты сам как?
Виталий поднял на неё глаза. В них была такая тоска, что Марине даже стало его немного жаль. Совсем чуть-чуть.
— Маш, ну зачем ты так? Жестко. Можно же было мягче. Соврать что-нибудь, придумать, что деньги украли… А ты — в лоб. «Зубы важнее». Она теперь считает, что ты её ненавидишь.
— Я её не ненавижу, Виталь. Я просто себя полюбила. Наконец-то. А про «соврать»… Хватит врать. Мы тридцать лет врем, что у нас всё хорошо, что денег хватает, что мы счастливы исполнять её капризы. А на самом деле мы — два уставших человека, которые тянут лямку. Я устала быть хорошей для всех, кроме себя.
Виталий вздохнул, засунул дольку мандарина в рот. Поморщился — кислый.
— И что теперь? Развод?
Марина посмотрела на него. На его лысину, на знакомую родинку на щеке, на сутулые плечи. Разводиться было лень. Да и не из-за чего, по большому счету. Виталик был как старый диван: пружины кое-где торчат, обивка потерлась, но выкидывать жалко, да и новый покупать дорого.
— Зачем развод? — сказала она. — Живи. Только правила поменяются. Бюджет теперь ведем так: скидываемся на еду и коммуналку. Остальное — каждый сам по себе. Хочешь маме помогать — помогай. Но со своих. Устраивайся в такси, иди сторожем, продавай почки. Я не против помощи, я против того, чтобы она была за мой счет.
Виталий молчал долго. Переваривал новую экономическую политику партии.
— А Новый год? — спросил он наконец. — Мы же обещали к ней приехать.
— Поедем, — кивнула Марина. — Я не зверь. Оливье нарежу, холодец сварю. Поздравим.
— А подарок? — с надеждой в голосе спросил муж. — Ты говорила, что-то купила…
Марина улыбнулась. Улыбка вышла загадочной, как у Джоконды, только с привкусом сарказма.
— Купила, Виталик. Шикарный подарок. Дорогой. Полезный. Она оценит.
31 декабря, за три часа до курантов, они стояли в прихожей квартиры Антонины Павловны. В квартире пахло нафталином и «Красной Москвой». Свекровь сидела в кресле в парадном платье с люрексом, лицо выражало скорбь всего еврейского народа. Телевизор работал без звука, показывая Киркорова в перьях.
— Здравствуйте, мама, — бодро сказал Виталий, занося пакеты с едой.
Антонина Павловна скорбно кивнула, не глядя на невестку. Марина спокойно прошла в комнату, цокая каблуками новых сапог (она их принципиально не сняла, сославшись на то, что «ноги мерзнут», хотя в квартире была жара).
Стол накрыли быстро. Марина молча расставила салаты, открыла шампанское. Виталий суетился, пытаясь разрядить обстановку шутками, которые падали в тишину, как камни в колодец.
Наконец, настало время подарков.
— Мама, — торжественно начал Виталий. — Мы тебя поздравляем. Здоровья тебе, счастья… Ну и вот. От нас с Мариной.
Он протянул матери большую красивую коробку, перевязанную красным бантом. Антонина Павловна приняла её с видом мученицы, принимающей яд.
— Что это? — спросила она слабым голосом. — Очередной плед? Чтобы укрыть мой гроб?
— Ну что вы, Антонина Павловна! — весело сказала Марина. — Открывайте. Это техника будущего.
Свекровь дрожащими пальцами развязала бант. Открыла коробку. Внутри лежал он. Тонометр. Но не простой, а японский, навороченный, с функцией голосового оповещения, памятью на 100 измерений и детектором аритмии. А рядом лежала красивая корзина с экзотическими фруктами: ананас, манго, папайя.
Антонина Павловна застыла. В её глазах читалось разочарование масштаба вселенной. Где путевка в «Кивач»? Где шум сосен и грязевые ванны? Вместо этого — прибор для измерения давления и набор еды.
— Тонометр… — прошептала она. — Спасибо. Очень… символично.
— Самый лучший! — подхватила Марина. — Он с вами разговаривать будет. Вот смотрите.
Она нажала кнопку. Прибор загудел, надувая манжету, а потом приятный женский голос громко объявил:
— Измерение завершено. Ваше давление — сто тридцать на восемьдесят. Пульс — семьдесят два. Показатели в норме. Вы здоровы!
Повисла пауза.
— Здорова? — переспросила Антонина Павловна, глядя на прибор с подозрением.
— Абсолютно! — подтвердила Марина. — Хоть в космос, хоть на дачу грядки копать. Врачи не врут, и техника не врет. Так что, Антонина Павловна, отменяется ваше умирание. Придется жить.
И тут произошло чудо. Антонина Павловна вдруг хмыкнула. Потом еще раз. А потом рассмеялась — скрипучим, старческим, но вполне живым смехом.
— «Вы здоровы», ишь ты! — сказала она, поглаживая пластиковый бок прибора. — Говорящая штуковина. А громко говорит-то как, даже слуховой аппарат не нужен. Ну, Маринка… Удружила. Здорова, значит…
Она посмотрела на невестку. Взгляд был колючим, но льда в нём стало меньше. Свекровь поняла: эту крепость не взять. Невестка отрастила зубы (во всех смыслах) и броню. С сильными не воюют — с сильными договариваются.
— Наливай, Виталька, — скомандовала Антонина Павловна, махнув рукой. — Провожаем старый год. И несбывшиеся надежды тоже провожаем.
Виталий, выдохнув с облегчением, которое было слышно даже у соседей, хлопнул пробкой.
Марина сидела за столом, держала в руке бокал с пузырьками и чувствовала себя прекрасно. Под столом её новые сапоги удобно обнимали уставшие ноги. Зуб, благодаря временной пломбе, не ныл. Деньги на карте кончились, но это было неважно. Важно было то, что она впервые за много лет чувствовала уважение к себе.
— С Новым годом! — сказала она, поднимая бокал. — Пусть в новом году каждый получит то, что заслужил. И то, что заработал.
— Аминь, — буркнул Виталий, налегая на холодец.
А электронный голос тонометра вдруг добавил из коробки, которую случайно задели локтем:
— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Нервные клетки не восстанавливаются.
И Марина, глядя на ошарашенное лицо свекрови, рассмеялась. Искренне, легко и счастливо. Жизнь продолжалась. И в этой жизни она, Марина Сергеевна, больше не была второстепенным персонажем в пьесе «Страдания святой Антонины». Теперь у неё была главная роль.
