Ольга Петровна с ненавистью наблюдала, как Алена засыпает. Молодая женщина боролась со сном, будто чувствуя неладное. Ее длинные ресницы трепетали, сомкнутые веки вздрагивали. Она пыталась что-то сказать, но язык уже не слушался, превращаясь в ватный комок. Последнее, что увидела Алена перед погружением в темноту, — это нежную, почти материнскую улыбку свекрови и стакан с остатками мятного чая на столике рядом с диваном.
«Спи, милая, ты так устала», — проговорила Ольга Петровна сладким, сиропным голосом.
Снотворное, растолченное в ароматном чае, подействовало безотказно. Через пять минут дыхание невестки стало ровным и глубоким. Ольга Петровна выждала еще десять, стоя неподвижно, как хищница у логова. В тишине гостиной слышался только мерный звук дыхания Алены да тиканье старых настенных часов, доставшихся ей от бабушки. Эти часы всегда висели в этой квартире. В *ее* квартире.
Именно так Ольга Петровна всегда ее и считала. Хотя юридически трехкомнатная «сталинка» в центре города уже год как принадлежала Алене и ее сыну, Максиму. Ее Максиму. Проклятый инфаркт мужа, скандалы с алчными родственниками и какая-то дурацкая, непродуманная влюбленность сына привели к тому, что родовое гнездо уплыло в руки этой… этой провинциалки. Девчонки без рода и племени, которая даже готовить нормально не умела и смела переставлять мебель!
Но сегодня все должно было измениться. Сегодня Ольга Петровна возвращала свое. Максим был в командировке. Идеальный момент. Все продумано до мелочей: она пришла с пирогом (никто не удивится), пожалела Алену, та пожаловалась на свою бессонницу и предложила «безвредные» травяные таблетки, которые ей «так помогают». Алена, глупышка, даже не спросила название. Доверчиво положила под язык две штуки и запила чаем. Остальное было делом техники.
Убедившись, что невестка в отключке, Ольга Петровна перешла к действиям. Она не была монстром, в конце концов. Аккуратно сняла с Алены тапочки, поправила подушку под ее головой и накрыла легким шерстяным пледом. Жест почти нежный. Почти.
«Спи, милая. Крепко спи», — шепнула она, и в ее голосе не было ни капли тепла.
Затем она выпрямилась, и ее лицо преобразилось. Мягкие морщинки вокруг глаз застыли в напряженных складках, взгляд стал острым, цепким. Она сняла очки, протерла их краем кардигана и, надев обратно, уверенно направилась к стене, где стоял массивный книжный шкаф красного дерева. Не тот современный стеллаж из ИКЕИ, что купила Алена, а старый, семейный, который Ольга Петровна подарила сыну на новоселье. В нем, в потайном отделении за нижней полкой с толстыми томами классиков, Максим с детства хранил самое ценное. Она знала. Матери знать положено.
Ее тонкие, с обилием перстней пальцы привычно нашли на боковой стенке еле заметную вмятину. Надавили. С тихим щелчком фанера отъехала в сторону, открыв узкую нишу. Сердце Ольги Петровны заколотилось, предвкушая победу. Там лежала папка. Та самая. С гербовой печатью на обложке. Свидетельство о праве собственности. И, возможно, завещание. Сейчас она все проверит, а потом… потом «обнаружит», что Алена в беспамятстве пыталась сжечь какие-то документы в кухне, упала и ударилась головой. Не смертельно, конечно. Но на больничную койку. А там, глядишь, и психическое здоровье пошатнется… Опекунство над ней и ее долей в квартире легко достанется Максиму. А Максим — это она. Всегда была и будет.
Она потянулась к папке. В этот момент на ее плечо легла тяжелая, очень тяжелая рука.
Рука была настолько массивной, что давление почувствовалось сразу через тонкую шерсть кардигана, пригвоздив Ольгу Петровну к месту. Холодная волна ужаса, острая и безошибочная, промчалась от копчика до самого затылка. В квартире кроме нее и спящей Алены никого не было. Этого не могло быть.
Медленно, преодолевая сопротивление одеревеневшей шеи, Ольга Петровна стала поворачивать голову. Ее взгляд скользнул по мощной, в темном рукаве руке, далее — по широкому плечу… и наконец встретился с лицом того, кто стоял за ее спиной.
Она вздрогнула так сильно, что зубы щелкнули. Из горла вырвался не то писк, не то стон, застрявший где-то в пищеводе.
Перед ней стоял Владимир Сергеевич. Ее покойный муж. Максимов отец. Он смотрел на нее своими знакомыми, немного усталыми глазами из-под густых седых бровей. На нем был тот самый коричневый костюм, в котором его и похоронили два года назад. Лицо было бледным, землистым, но живым. Слишком живым для призрака из кошмара.
«Во… Володя?..» — прохрипела Ольга Петровна. Мир поплыл перед глазами, пол стал уходить из-под ног.
Он не ответил. Его тяжелая рука все так же лежала на ее плече, не давая ей упасть или убежать. Он молча посмотрел на спящую Алену, потом — на открытую потайную дверцу в шкафу, и его взгляд вернулся к жене. В этом взгляде не было гнева. Не было даже укора. Была какая-то бесконечная, вселенская усталость и глубокая, пронзительная грусть.
«Ты… ты как?.. Зачем?..» — бормотала она, бессмысленно хватая ртом воздух. Все ее планы, вся ее ярость и уверенность рассыпались в прах, сметенные ледяным ветром потусторонней реальности.
Владимир Сергеевич наконец пошевелился. Он медленно, с характерной для него неспешностью, покачал головой. Его губы не двигались, но Ольга Петровна явственно услышала голос. Не ушами, а где-то внутри черепа, тихий и отчетливый, будто эхо в пустой комнате.
*«Оля. Хватит».*
«Но она… квартира… наша квартира!» — выдохнула она, уже почти не понимая, говорит вслух или думает. Слезы покатились по ее щекам сами собой, от беспомощности и запредельного страха.
*«Не наша. Его. И ее. Их жизнь».* Голос был мягким, но не допускающим возражений. *«Ты все губишь. Меня. Его. Себя».*
Он отпустил ее плечо. Рука, тяжелая и холодная, больше не давила на нее. Владимир Сергеевич сделал шаг к дивану и наклонился над спящей Аленой. Ольга Петровна замерла, ожидая чего-то ужасного. Но он лишь поправил сползший на пол край пледа, укрыв невестку так же бережно, как это сделала она сама несколько минут назад. Жест был исполнен такой естественной, почти отеческой заботы, что у Ольги Петровны сжалось сердце от стыда.
Потом он повернулся и снова посмотрел на жену. И в этом взгляде вдруг проступило что-то от того Володи, которого она знала много лет назад: уставшего, но доброго, любящего этот дом, сына и даже ее, сложную и властную.
*«Пусть спит. А ты иди. Иди домой, Оля».*
«Домой?..» — переспросила она тупо. Какой дом? Однокомнатная клетушка на окраине, куда она съехала после смерти мужа, была для нее не домом, а унизительной ссылкой.
*«Твой дом — там, где ты живешь. А это — их дом. Оставь их в покое. Иначе…»* Он не договорил, но в воздухе повисла тяжелая, невысказанная угроза. Не физической расправы, а чего-то гораздо худшего. Одиночества. Проклятия. Вечной разлуки с сыном.
Владимир Сергеевич начал медленно таять. Не растворяться в воздухе, а как бы терять плотность, становиться прозрачным, как дым. Сперва исчезли очертания лица, потом костюм, и наконец последним пропал тот самый печальный, усталый взгляд, впечатавшийся в память Ольги Петровны навсегда.
Она простояла еще несколько минут, окаменев, не в силах пошевелиться. Тиканье часов звучало теперь как удары молота по наковальне. Она оглядела комнату. Все было на своих местах. Папка торчала из тайника. Алена мирно посапывала под пледом. Ничего не изменилось. Кроме всего.
Дрожащими руками Ольга Петровна задвинула потайную дверцу, убедившись, что щелчок прозвучал. Она подошла к дивану и посмотрела на невестку. Та спала глубоким, неестественным сном, подаренным ей свекровью. На лице Алены не было ни тревоги, ни боли. Только покой.
Ольга Петровна вдруг почувствовала страшную, выворачивающую наизнанку усталость. Все — злоба, расчет, ненависть — ушло куда-то, оставив после себя пустоту и этот жгучий стыд. Стыд за то, что делала. И за то, что потребовалось явление мужа с того света, чтобы остановить ее.
Она взяла свою сумку, на цыпочках вышла в прихожую и надела пальто. На прощание обернулась. Гостиная, залитая мягким светом настольной лампы, выглядела уютной и мирной. Чужой.
Она тихо закрыла дверь и пошла по темной лестнице. В голове стучала только одна мысль: «Иди домой, Оля». Она спустилась на первый этаж, вышла на холодную осеннюю улицу. Ветер шумел в голых ветвях деревьев, гнал по асфальту охапки желтых листьев. Она шла, не чувствуя под ногами земли, автоматически, пока не добралась до своей «клетушки».
Дома она не включила свет. Скинула пальто, села в кресло у окна и смотрела в темноту. Призрак мужа не появлялся. Но его присутствие, тяжелое и неотвратимое, висело в воздухе каждой вещи в этой чужой квартире. Он был прав. Она все губила. И продолжала бы губить, если бы он не пришел.
Утром она проснулась, скованная и разбитая, в том же кресле. Первым делом, еще не отдавая себе отчета в действиях, она набрала номер сына.
«Мама? Что случилось? Так рано», — прозвучал сонный голос Максима.
«Максим… я… я вчера была у Алены», — голос у Ольги Петровны дрожал, и она не могла с этим ничего поделать.
«Я знаю. Она писала, что ты заходила с пирогом. Спасибо».
«Она… она ничего не говорила?»
«Нет. Спит еще, наверное. Мам, ты в порядке? Ты странно звучишь».
Ольга Петровна закрыла глаза, представляя себе лицо сына. Его настоящее, живое лицо, а не ту абстрактную фигуру в своих планах.
«Все в порядке, сынок. Все хорошо. Я… я просто хотела сказать. Что я… что я, может, была не права. Насчет квартиры. Насчет Алены. Вы живите. Как хотите».
На том конце провода повисло долгое, изумленное молчание.
«Мама… ты уверена, что с тобой все в порядке?» — наконец спросил Максим, и в его голосе прозвучала настоящая тревога.
«Да. Да, сынок. Никогда еще так не была уверена. Целуй Алену. Передай, что… что прости меня старуху. За все».
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Сердце болело, но это была уже другая боль. Не от злобы, а от осознания. От раскаяния. Она встала, заварила чай.И села у окна, смотреть, как просыпается город. Ее город. Ее одинокая, неустроенная, но *ее* жизнь. Которую теперь предстояло как-то прожить. Без войны за чужой дом. Возможно, пытаясь заслужить прощение. Своего сына. Своей невестки. И того, чья тяжелая рука остановила ее вчера в полумраке чужой гостиной, чтобы дать последний, запоздалый урок.
А в квартире на улице Горького Алена проснулась с тяжелой головой. Она потянулась, смутно припоминая вчерашний визит свекрови и необычайно крепкий сон. На полу, возле дивана, валялся ее телефон. Она подняла его и увидела несколько пропущенных звонков от Максима и одно новое сообщение. От Ольги Петровны. Алена с опаской открыла его, ожидая очередной упрек или колкость.
На экране было всего три слова: «Прости меня, Аленка».
Алена перечитала сообщение несколько раз. Потом посмотрела на книжный шкаф. Все было как обычно. Тихо, спокойно. И только старые часы на стене, подаренные когда-то Владимиром Сергеевичем, продолжали мерно отсчитывать время. Время мира. Который чудом устоял.
