Тонкая, ироничная и болезненно узнаваемая история о том, как одна маленькая уступка превращается в лавину, сносящую личные границы, самоуважение и семейный бюджет. О «бедных родственниках», которые оказываются богаче нас духом (в кавычках), и о том, что иногда единственный способ сохранить себя — это стать для всех плохой.
***
— Маша, ну ты же интеллигентный человек, кандидат наук, а ведешь себя как торговка на Привозе!
Свекровь, Нина Павловна, стояла посреди моей прихожей, и ее пальто цвета «бордо в депрессии» занимало, казалось, все пространство. Рядом переминался с ноги на ногу ее племянник Виталик — два метра великовозрастного инфантилизма с рюкзаком, из которого торчала гитара.
— Нина Павловна, — я пыталась сохранить остатки самообладания, хотя внутри уже закипала та самая «торговка», которую она во мне разглядела. — Мы договаривались на две ночи. Две. Виталик живет у нас третью неделю. Он спит на диване в гостиной, а я работаю из дома. Вы понимаете, что я провожу совещания в зуме, сидя на стиральной машине, потому что в комнате Виталик «ищет вдохновение»?
— Ой, ну какие там у тебя совещания, — отмахнулась она, будто муху отогнала. — Книжки свои редактируешь? Это можно и на кухне делать. А мальчику поступать надо. Ему покой нужен. Атмосфера. У вас тут аура хорошая. Не то что в нашем общежитии.
— В каком общежитии? — я поперхнулась воздухом. — У вас трехкомнатная в центре!
— Так мы ее сдаем! — радостно сообщила Нина Павловна, снимая берет. — Кризис, Машенька, кризис. Надо же как-то выживать. А Виталик пока у вас покантуется. Он тихий, ест мало. Виталь, скажи тете Маше спасибо.
— Спс, — буркнул Виталик, не вынимая наушников.
Я посмотрела на мужа. Сережа стоял в дверном проеме кухни, делая вид, что он — часть интерьера, желательно — вешалка, которую никто не замечает.
— Сережа! — рявкнула я так, что вешалка вздрогнула. — Ты ничего не хочешь сказать маме?
Сережа мучительно покраснел. У него всегда краснели уши, когда нужно было проявить характер. Сейчас они пылали, как сигнальные огни катастрофы.
— Мам… ну, Маша правда работает… Ей неудобно…
— Сереженька, — голос свекрови стал сладким, как патока, в которой вязнут мухи. — Ты помнишь, кто тебе на первый компьютер дал денег? А кто с тобой сидел, когда у тебя свинка была? Тетя Люба, мама Виталика. И ты теперь выгонишь ее сына на улицу? В этот холодный, жестокий город?
— Ну, не на улицу… — промямлил мой муж, мой защитник, моя каменная (из папье-маше) стена. — Просто… может, сроки какие-то определим?
— Определим, конечно! — просияла Нина Павловна. — Как поступит, так и съедет. Ну, может, первое время в общежитии поживет, если дадут. А пока — где же ему быть, как не у родных людей?
Она прошла в кухню, по-хозяйски открыла холодильник и скривилась:
— Опять руккола? Маша, мужику мясо нужно, а не трава. Виталик, там котлетки есть, я вчера приносила, разогрей себе.
Я смотрела на них и понимала: это оккупация. Тихая, ползучая, с запахом нафталина и котлет. И я, кандидат филологических наук, Мария Андреевна Воронцова, только что сдала свой город без боя.
***
Прошел месяц. Моя квартира, моя крепость, превратилась в проходной двор.
Виталик не поступил. Точнее, он даже не подал документы. «Не нашел себя», — объяснила Нина Павловна. Теперь он искал себя в моей гостиной, играя в «Доту» до четырех утра.
— Виталик, сделай тише! — шипела я, выходя в коридор в три часа ночи.
— Я в наушниках, — огрызался он.
— Ты орешь матом на союзников! У нас слышимость, как в картонной коробке! Соседи вызовут полицию!
— Не вызовут. Они сами орут. Тетя Маш, дай денег на пиццу, а? Есть охота.
— В холодильнике суп.
— Не хочу суп. Хочу пепперони.
Я возвращалась в спальню, где мирно храпел Сережа. Ему было хорошо. Он уходил на работу в восемь, приходил в девять, целовал меня в макушку и падал спать. Весь быт, весь этот дурдом с Виталиком и его мамой (которая теперь заходила к нам «проведать мальчика» каждый вечер) доставался мне.
— Знаешь, какой у тебя диагноз? — говорила мне подруга Ленка, разливая вино по бокалам в кафе. Ленка прищурилась. — Хроническая «хорошесть» в терминальной стадии. Ты же боишься, что если скажешь «нет», то небо рухнет и тебя разлюбят. Не рухнет, Маша. А вот если не выставишь их сейчас же — рухнешь ты. Режь, не дожидайся перитонита.
— Не могу, Лен. Сережа расстроится. Он маму любит. Она им манипулирует, а он ведется.
— А ты? Ты себя любишь? Посмотри на себя. У тебя дергается глаз. Ты похудела на пять килограмм, но это не здоровое похудение, это нервное истощение.
— Я пыталась. Я говорила с Сережей. Он говорит: «Потерпи, это же временно».
— Нет ничего более постоянного, чем временные родственники на шее, — философски заметила Ленка. — Кстати, ты знаешь, что Виталик твой водит девиц, пока тебя нет?
— Что?!
— Соседка твоя видела. Рыжая такая, с пирсингом. Говорит, они на лестнице курили, потом к вам зашли. Днем.
У меня потемнело в глазах.
Вечером я устроила очную ставку.
— Виталик, кто был в квартире днем?
Он даже не отвлекся от монитора.
— Никого.
— Соседи видели девушку.
— А, это Настя. Мы реферат писали.
— Какой реферат?! Ты нигде не учишься!
— Ну, проект. Творческий. Тетя Маш, не душни. Дай поесть лучше.
В этот момент открылась дверь, и вошла Нина Павловна. С ключом. Своим ключом.
— Я дубликат сделала, чтобы вас не беспокоить, — улыбнулась она, ставя сумки на пол. — Виталик, я тебе пирожков принесла. С капустой. Маша, ты почему такая бледная? Опять диеты?
— Откуда у вас ключи? — прошептала я.
— Сережа дал. Я попросила. Мало ли что, вдруг кран прорвет, а вас нет. Я же переживаю.
Я посмотрела на мужа, который как раз вошел следом за мамой.
— Ты дал ей ключи? От нашего дома?
— Маш, ну она просила… Цветочки полить…
— У нас нет цветов, Сережа! У нас есть только кактус, и он сдох три года назад!
— Не кричи, истеричка, — спокойно сказала Нина Павловна. — Видишь, Сереженька, я же говорила: у нее нервы. Ей лечиться надо. А ты все «люблю, люблю»…
***
Ситуация накалялась. Деньги исчезали с космической скоростью. Виталик ел как рота солдат, Нина Павловна «забывала» кошелек, когда мы шли в магазин («Ой, Машенька, заплати, я потом отдам»), а коммуналка выросла вдвое.
Я села считать бюджет.
— Сережа, нам не хватает на отпуск. Мы планировали Италию.
— Ну, какая Италия сейчас… — он отвел глаза. — Может, в Турцию? Или на дачу к маме?
— К маме?! На ту дачу, где мы прошлым летом пололи картошку под ее чутким руководством?! Нет уж, спасибо.
— Маш, ну денег правда нет. У Виталика долги какие-то образовались, пришлось помочь…
— Ты платишь долги Виталика?!
— Ну, там серьезные люди… Коллекторы звонили маме… Я не мог допустить…
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч.
Я села на стул. Пятьдесят тысяч. Это мои новые сапоги, мое пальто.
— А почему его родители не платят? Тетя Люба с мужем? У них что, совсем нет денег?
— Ну как нет… — замялся Сережа. — Они же все деньги, что есть, вкладывают в общий проект. В дачу. Хотят баню достроить. Мама говорит, это будет наше общее семейное гнездо! Чтобы нам всем было где отдыхать.
— Семейное гнездо? — у меня задергался глаз. — Ты идиот, Сережа! То есть, они строят баню, а мы платим долги их сына, чтобы им было где париться? Гениальная схема, Сережа. Просто гениальная.
— Не называй меня идиотом! — вдруг взвился он. — Ты просто эгоистка! Ты не понимаешь, что такое семья! Семья — это взаимопомощь!
— Взаимопомощь — это когда взаимно! А это — паразитизм!
В ту ночь я спала на кухне, на раскладушке. Потому что в гостиной играл Виталик, а в спальне обиженно сопел муж. И я поняла: так больше нельзя.
Утром я позвонила риелтору.
— Сдайте мою квартиру. Срочно.
— Вашу? А где вы будете жить?
— Я сниму комнату. А эту — сдам. Вместе с жильцами.
План был безумный, но гениальный. Квартира была моей добрачной собственностью. Сережа был прописан у мамы. Виталик — вообще в другом городе.
Вечером я собрала «семейный совет».
— Дорогие мои, — начала я, разливая чай с видом королевы в изгнании. — У меня новости. Нас выселяют.
Нина Павловна поперхнулась пирожком, но быстро пришла в себя:
— Что за глупости, Маша? Откуда выселяют? Это же твоя квартира, ты ее еще до свадьбы купила. Документы я видела.
— Моя, — трагично кивнула я. — Была моя. Я ее заложила, Нина Павловна.
— Что сделала?! — у Сережи выпала из рук ложка.
— Взяла огромный кредит под залог недвижимости. Хотела… хотела открыть свой бизнес. Онлайн-школу. Вложилась в рекламу, в продюсеров… И прогорела. В пух и прах.
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как жужжит холодильник, подсчитывая последние киловатты.
— И что теперь? — тихо спросил Виталик, чувствуя, как земля (и бесплатный диван) уходит из-под ног.
— Теперь — банкротство, — я шмыгнула носом для убедительности. — Банк забирает квартиру за долги. У меня просрочки, пени… Завтра придут описывать имущество. Всё. Телевизор, компьютер, мебель… Возможно, даже ваши вещи, если не докажете, что они не мои.
Нина Павловна вскочила так резво, будто стул под ней раскалился.
— Описывать имущество? Сюда?!
— Да. И еще… — я сделала паузу, глядя на мужа. — Сереж, так как мы в браке, юристы сказали, что могут добраться и до твоих счетов. Кредит-то я брала, будучи замужем. Солидарная ответственность, кажется, так это называется?
Лицо свекрови пошло красными пятнами.
— Какая ответственность?! Ты что, с ума сошла?! Втянула моего сына в долговую яму?! Аферистка!
— Мама, я не знал… — пролепетал Сережа.
— Конечно, не знал! Ты же у меня святой простофиля! — рявкнула она. — Виталик, собирайся! Быстро! Ноутбук в рюкзак, гитару в чехол! Чтобы через пять минут духу нашего здесь не было!
— А куда мы? — захныкал Виталик.
— К тете Любе! В общежитие! На вокзал! Куда угодно, лишь бы подальше от этой сумасшедшей и ее приставов! Мы не позволим конфисковать вещи мальчика!
Она метнулась в коридор, сметая на ходу свои сумки.
— А вы, Маша… — она обернулась уже в дверях, застегивая пальто трясущимися руками. — Вы просто дно. Профукать такую квартиру! Сережа, ты как хочешь, но я тебе не советую здесь задерживаться. А то и тебя опишут вместе с диваном!
***
Сережа сидел на кухне и смотрел в одну точку.
— Она нас бросила, Маш. Мама нас бросила.
— Да, Сережа. Она выбрала деньги и комфорт. А не тебя.
— Но я же… я же все для нее делал…
— Вот именно. Ты был удобным. А когда стал проблемным — тебя списали.
Мы молчали. Я видела, как рушится его мир. Мир, где мама — святая, а жена — сварливая мегера. Реальность ударила его наотмашь.
— И что теперь? — спросил он тихо. — Куда мы пойдем?
— Никуда, — я налила себе вина. — Квартира моя. Никто ее не забирает. Я соврала.
Он поднял на меня глаза. В них плескалась смесь облегчения и ужаса.
— Ты соврала? Маме?
— Я спасла нашу семью, Сережа. Если она еще существует.
— Ты… ты чудовище, Маша. Как ты могла так с ней поступить? Напугать пожилого человека!
— Пожилого человека?! Который готов был оставить сына на улице ради денег от аренды?! Сережа, очнись! Тебя использовали!
— Не смей так говорить о моей матери! Она просто растерялась! Она бы что-нибудь придумала!
Он вскочил, опрокинув стул.
— Я не могу с тобой находиться. Ты лживая, расчетливая…
— Стерва? — подсказала я. — Да, возможно. Зато с квартирой и без паразитов.
— Я ухожу. К маме. Я ей все объясню. Она поймет.
— Иди. Только ключи оставь.
Он бросил связку на стол и выбежал.
Я закрыла дверь на замок. И на щеколду. И выдохнула. Впервые за два месяца в квартире было тихо.
***
Неделю я жила одна. Это было странное время. Я переставила мебель. Выкинула диван, на котором спал Виталик (он пах чипсами и немытым телом). Купила новые шторы.
Сережа не звонил. Я знала через общих знакомых, что он живет у друга. Мама его не пустила.
«Мест нет, Сереженька. У нас там склад вещей квартирантов. И вообще, помирись с женой, не будь дураком, такая квартира пропадает».
Я работала, гуляла по набережным, пила кофе в одиночестве. Мне было больно, но это была чистая боль, как после операции. Гнойник вскрыли, рана заживала.
Позвонил Виталик.
— Тетя Маш, тут такое дело… Я наушники ваши случайно забрал. Вернуть хочу. Можно зайду?
— Нет, Виталик. Оставь у консьержа.
— Ну, теть Маш… Я жрать хочу. Мать денег не дает, тетка тоже. Выручи, а?
— Виталик, иди работать. Курьером, грузчиком. Взрослей.
— Жмотиха, — буркнул он и отключился.
Вечером пришла Нина Павловна. Без звонка. Долго давила на кнопку, потом начала стучать.
— Маша! Открой! Я знаю, что ты дома! Нам надо поговорить!
Я не открыла. Я включила музыку — классику, Баха — и налила себе ванну. Пусть стучит.
***
Сережа вернулся через две недели. С чемоданом и букетом вялых роз.
— Маш, прости. Я был дураком.
Он стоял в дверях, побитый жизнью, жалкий.
— Мама… она действительно… В общем, ты была права.
— Я знаю, Сережа.
— Можно я войду?
Я смотрела на него. Я любила его? Наверное, еще да. Привычка — страшная сила. Но уважение… оно испарилось, как утренний туман.
— Заходи. Но есть условия.
— Любые.
— Твоя мама здесь больше не появляется. Виталик — тем более. Ключи только у нас. Бюджет — раздельный. Ты возвращаешь мне те пятьдесят тысяч. И мы идем к семейному психологу.
— Психологу? Зачем? Я же нормальный.
— Сережа, ты тридцать лет живешь с пуповиной на шее. Это ненормально. Либо мы это лечим, либо разводимся.
Он вздохнул. Тяжело, обреченно.
— Хорошо. Я согласен.
Мы начали жить заново. Было трудно. Сережа срывался, пытался звонить маме тайком («Ну ей же одиноко!»). Я ловила его, мы ругались, шли к терапевту, разбирали полеты.
Нина Павловна не сдавалась. Она звонила мне на работу, писала гадости в соцсетях («Невестка-змея, увела сына!»), настраивала родственников. Я заблокировала всех.
Это была война, холодная и изматывающая. Но я держала оборону.
Однажды, спустя полгода, мы встретили их в торговом центре. Нина Павловна, Виталик и какая-то новая «жертва» — полная женщина с добрым лицом, которая несла их пакеты.
— О, Сереженька! — кинулась было свекровь, но наткнулась на мой взгляд.
Я улыбнулась. Широко, хищно.
— Здравствуйте, Нина Павловна. Как ваш бизнес? Как баня?
Она осеклась. Виталик сделал вид, что не знает нас. Сережа сжал мою руку. Крепко. Впервые за долгое время я почувствовала в этом пожатии силу, а не слабость.
— Пойдем, Маш, — сказал он. — Нас ждут в кино.
И мы прошли мимо. Не оглядываясь.
***
Прошел год.
Мы все еще вместе. Сережа изменился. Он научился говорить «нет». Не всегда, не сразу, но прогресс есть. Мы съездили в Италию. Сами. Без «прицепов».
Нина Павловна нашла новую «кормушку» — дальнюю родственницу из Саратова. Теперь они живут у нее, и я иногда с содроганием представляю, что там происходит.
Виталик, говорят, женился. На той самой полной женщине из торгового центра. Она старше его на десять лет, владелица сети пекарен. Видимо, нашел-таки свое «вдохновение».
Я сижу на кухне, пью кофе из любимой чашки. Тишина. Никто не орет, не требует котлет, не учит жизни.
Счастье — это не когда все идеально. Счастье — это когда ты сам выбираешь свои проблемы. И людей, с которыми готов эти проблемы делить.
Я смотрю на Сережу, который поливает кактус (да, мы купили новый).
— Маш, — говорит он. — Мама звонила. Просит денег на санаторий.
У меня внутри все сжимается. Опять?
— И что ты ответил?
— Сказал, что у нас ипотека. И ремонт. И вообще, мы планируем ребенка, так что денег нет.
Я выдыхаю.
— Молодец. А мы планируем?
— Ну… — он краснеет ушами, как тогда, давно. — Если ты не против. Только давай договоримся: никаких Виталиков в качестве нянек.
— Договорились, — смеюсь я.
Жизнь продолжается. Оборона построена, рвы вырыты, крокодилы запущены. И пусть кто-нибудь только попробует ее пересечь без визы и приглашения. Я встречу. У меня теперь черный пояс по домоводству в условиях повышенной токсичности. И отличный адвокат в записной книжке.
Так что, добро пожаловать. Или посторонним вход воспрещен.
А где проходит ваша «красная линия» в общении с родственниками? Готовы ли вы терпеть неудобства ради «худого мира», или, как я, предпочитаете «добрую ссору» с выселением?
