— Настенька, иди сюда, милая! — дед встал из-за стола, распахнул руки. — Ну, рассказывай — как тебе живётся в квартире, что я тебе купил? Кабинет свой открыла уже?
Настя замерла с бокалом в руке. Ресторан «Уральский Хребет», юбилей деда, вся семья за столом. Пётр Алексеевич вернулся из Германии после десяти лет, загорелый, седой, счастливый. А она стоит и не понимает, о чём он говорит.
— Какую квартиру, дедушка?
— Ну как какую? — он удивлённо посмотрел на Александра. — Я же давал тебе деньги пять лет назад, Саша. На старт для Насти. Ты сам просил — мол, она колледж заканчивает, хочет ветеринарный кабинет открыть, помоги. Я и помог.
Александр, отец Насти, побледнел. Попытался улыбнуться:
— Пап, ты что-то путаешь…
— Ничего я не путаю. Я перевёл тебе деньги. Серьёзные. Для дочери. На её дело.
Настя почувствовала, как стол под руками становится единственной опорой. Голос её прозвучал тихо, но все услышали:
— Я живу в общежитии. В комнате на двоих. С соседкой, которая включает музыку в три ночи. Я работаю на две ставки, чтобы платить за эту комнату и откладывать хоть копейки на мечту.
Лариса, мать, вскочила так резко, что бокал опрокинулся, красное сухое потекло по скатерти.
— Саша, что она говорит?! Что это значит?!
— Она сама не хотела помощи! — Александр повысил голос. — Гордая больно, всё сама, всё сама…
— Ты врёшь, — Настя развернулась к отцу, и в её голосе появилась сталь. — Ты ни разу не предложил мне ничего. Ты говорил, что денег нет. Что ветеринария — это баловство. Что я должна сама выкручиваться, как взрослая.
— Настя, не выдумывай!
— Я не выдумываю. Я пять лет жила в комнате шесть метров и считала, сколько мне осталось до зарплаты. А ты мне каждый раз говорил, какая я неблагодарная. Какая бестолковая. Что из меня ничего не выйдет.
Пётр Алексеевич медленно сел. Лицо его стало каменным. Он посмотрел на зятя долгим, тяжёлым взглядом.
— Александр. Выходим. Сейчас.
— Пап, давай потом, не при всех же…
— Сейчас, я сказал.
Дед взял Настю за руку и повёл к выходу. Лариса кинулась следом, но он остановил её коротко:
— Иди домой. Разберёмся без тебя.
Они ехали молча. Настя показала дорогу на окраину Екатеринбурга — серые панельки, грязный снег, общежитие с облупленными стенами. Поднялись на четвёртый этаж, пахло затхлостью и чужой едой. Настя открыла дверь.
Комната была крошечной. Кровать, стол, шкаф. На подоконнике стояла стеклянная банка с мелочью — Настя откладывала туда каждую свободную копейку. Рядом лежала старая фотография: она, совсем девчонка, держит на руках щенка. На обороте дедушкин почерк: «Моей Настеньке — будущему лучшему ветеринару».
Пётр Алексеевич взял фотографию, повертел в руках. Молчал долго. Потом сел на край кровати.
— Пять лет ты так живёшь. Пять лет он мне врал, что ты открыла кабинет. Что тебе некогда на звонки отвечать, работой занята.
Настя опустилась рядом.
— Я не знала, что ты давал деньги. Я думала, ты просто уехал и забыл про меня.
— Я ни на день тебя не забывал, солнышко.
Он встал, сунул фотографию в карман.
— Завтра еду разбираться. А ты собирай вещи. Будешь жить нормально.
На следующий день Пётр Алексеевич приехал к Насте с папкой документов. Лицо мрачное, губы сжаты. Он позвонил Александру, приказал приехать в родительский дом. Настя тоже поехала. И Лариса.
Когда отец вошёл, дед молча раскрыл папку и выложил листы на стол. Aлександр глянул и отвёл взгляд.
— Вот перевод. Вот дата. Вот твоя подпись. А вот — три дня спустя — перевод на твой счёт. Всё до копейки.
Лариса схватилась за стол.
— Саша, скажи, что это ошибка. Скажи!
Александр молчал. Потом заговорил, но голос звучал фальшиво:
— Я хотел сохранить. Для неё же. Настя была молодая, неопытная. Я решил подождать, пока она созреет. Ветеринарный кабинет — это серьёзный бизнес, там связи нужны, опыт…
— Хватит, — Настя встала. — Ты не собирался отдавать мне ничего. Никогда. Ты хотел, чтобы я осталась зависимой. Чтобы приползала к тебе, просила, благодарила. Чтобы ты мог каждый раз тыкать мне в лицо, какая я неудачница. Какая бестолковая. Ты боялся, что я стану самостоятельной и больше не буду тебе нужна.
Александр вскочил:
— Ты понимаешь, сколько я на тебя потратил?! Сколько сил, нервов?!
— Ты потратил на меня деньги моего деда. И даже этого не сделал, — Настя шагнула к нему. — Ты украл у меня пять лет жизни. Пять лет я жила как нищенка, думала, что со мной что-то не так. Что я просто недостаточно стараюсь. А ты смотрел на это и молчал.
Лариса отвернулась к окну. Плечи её вздрагивали.
Пётр Алексеевич поднялся, тяжело оперся на стол.
— Слушай, Александр. Завтра переведёшь всю сумму Насте. Полностью. Если задержишь — подам в суд, и поверь, у меня хватит на хороших адвокатов. А через неделю будет семейный обед. Придёшь и при всех объяснишь, что именно ты сделал. При всех родственниках. И я лично позабочусь, чтобы каждый знал, кто ты есть.
— Пап, это унижение…
— Ты сам себя унизил. И ещё — в завещании ты больше не указан. Всё уйдёт Насте. А ты будешь жить на зарплату и думать, стоило ли оно того.
Александр попытался возразить, но дед махнул рукой:
— Уходи. Мне противно на тебя смотреть.
Через три дня деньги пришли на счёт Насти. Пётр Алексеевич сам проверил и сразу нашёл ей нормальную квартиру — светлую однушку с большими окнами в спокойном районе. Настя стояла посреди пустой комнаты и не верила, что это правда.
— Это твоё, солнышко. Всегда было твоим.
Она обняла деда и наконец-то заплакала. Долго, облегчённо, освобождаясь.
Ещё через неделю вся семья собралась в родительском доме. Пришли все — тёти, дяди, двоюродные. Пётр Алексеевич встал и коротко, без лишних слов, рассказал: как давал деньги, как Александр их присвоил, как Настя пять лет жила в нищете.
Тишина была такой плотной, что слышно было, как кто-то сглотнул.
— Александр, теперь ты, — сказал дед.
Отец поднялся. Достал листок, который дрожал в руках. Начал читать. Голос глухой, монотонный. Признание. Извинения. Обещание больше не лгать.
Но слова были пустыми. Настя смотрела на него и видела: он читает не потому, что раскаялся. А потому, что его припёрли к стене. Потому, что боится остаться без наследства.
Тётя Вера встала и демонстративно вышла из-за стола. За ней ушли ещё трое. Александр замер, не зная, куда деть руки.
— Садись, — сказал Пётр Алексеевич. — И не подходи к Насте, пока она тебя сама не позовёт. Если вообще позовёт.
Прошло полгода. Настя открыла кабинет — маленький, но светлый, с новым оборудованием и яркой вывеской. Первым пациентом стал рыжий кот, которого она вылечила почти даром. Хозяйка рассказала подругам. Через месяц запись шла на неделю вперёд.
Вечером, когда последний клиент ушёл, Настя закрыла дверь и села в кресло. На столе лежала та самая фотография с щенком — теперь в рамке. Она взяла её, провела пальцем по дедушкиному почерку.
Телефон завибрировал. Сообщение от отца: «Настя, можно увидеться? Поговорить?»
Она долго смотрела на экран. Потом заблокировала телефон и убрала в сумку.
Не сегодня. Может, когда-нибудь. А может, и нет.
Её жизнь больше не зависела от тех, кто когда-то решал за неё. Она построила её сама — своей волей, своими руками. И этого у неё больше никто не отнимет.
На подоконнике кабинета стояла та самая банка с мелочью из общаги. Пустая. Настя оставила её как напоминание: она прошла этот путь. Выжила. Победила.
И теперь, когда вечером она возвращалась в свою квартиру, где горел свет и пахло свежим хлебом, где дед ждал её с ужином и байками про Германию, она наконец понимала, что такое быть дома.
