Дверной звонок прозвенел резко, словно выстрел, разрезав густую тишину квартиры. Оля вздрогнула, выронив чайную ложечку. Звон серебра о блюдце прозвучал как сигнал тревоги.
— Опять она, — процедил сквозь зубы Гена, не отрываясь от экрана ноутбука. Его широкая спина напряглась, мышцы под рубашкой окаменели. — Третий раз за неделю. Оля, открой. И скажи маме, что у нас нет времени на её пироги.
Оля поспешила в прихожую, чувствуя, как липкий страх ползет по позвоночнику. В последнее время визиты Вероники Дмитриевны стали навязчивыми. Свекровь приходила без предупреждения, подолгу сидела в гостиной, бегала глазами по полкам и бесконечно поправляла скатерти, словно что-то искала. Это раздражало Гену до белого каления.
На пороге стояла Вероника Дмитриевна. В мокром от дождя плаще, с тяжелой сумкой в руках, она выглядела загнанной.
— Олечка, детка, — задыхаясь, прошептала она, протискиваясь в квартиру. — Я только на минутку. Ягод принесла. Для иммунитета.
— Вероника Дмитриевна, Гена работает, — начала было Оля, но свекровь уже семенила на кухню, странно прижимая сумку к груди.
На кухне, развалившись на стуле, сидела Юля — сестра Гены. Она приехала час назад «поболтать», но разговор быстро свернул на тему Олиного наследства — просторной квартиры в центре, доставшейся от бабушки.
— О, маман! — Юля скривила напомаженные губы. — А мы тут как раз обсуждали, как Оле лучше распорядиться активами. Гена считает, что продажа сейчас — идеальный вариант для вложения в его фирму.
Гена вошел следом, заполняя собой все пространство маленькой кухни. Он бросил на стол папку с документами. Бумаги шлепнулись тяжело, весомо.
— Хватит тянуть, Оля, — голос мужа был ровным, но в нем звенела сталь. — Рынок падает. Доверенность на продажу. Сейчас подпишешь, завтра я все оформлю. Мы семья или кто?
Вероника Дмитриевна уронила контейнер с ягодами. Черника рассыпалась по белой плитке черными кляксами.
— Нет! — вскрикнула свекровь, бросаясь собирать ягоды, но при этом странно пихая ногой ножку стола. — Гена, сынок, не торопи события! Оля, не надо сегодня ничего подписывать, сегодня… луна не в той фазе!
— Мама, пошла вон! — рявкнул Гена, хватая мать за локоть. — Ты с ума выжила со своими приметами? Юля, дай Оле ручку.
Юля, хищно улыбаясь, протянула золотой «Паркер». Оля сжалась. Она любила мужа, но этот напор пугал. Взгляд Гены давил, лишал воли. Он всегда знал, как лучше. Он — мужчина, он — глава.
— Гена, может, я сначала прочитаю? — робко спросила Оля.
— Ты мне не доверяешь? — Гена навис над ней, его лицо побагровело. — Я пашу ради нашего будущего, а ты жалеешь подпись?
— Подписывай, Оль, не будь дурой, — процедила Юля, постукивая ногтями по столу. — Или ты хочешь, чтобы Гена прогорел из-за твоего упрямства?
Вероника Дмитриевна вдруг охнула и схватилась за сердце. Она пошатнулась, задев плечом Олю.
— Воды… — прохрипела она.
— Цирк! — Гена грубо оттолкнул мать, и та упала на стул, тяжело дыша. — Не смей манипулировать здоровьем! Оля, подписывай, или я ухожу. Прямо сейчас. И забираю все деньги со счетов. Останешься со своей халупой одна.
Страх одиночества и привычка подчиняться сработали мгновенно. Оля, глотая слезы, схватила ручку. Буквы плясали перед глазами. Она быстро чиркнула подпись на трех листах.
Гена мгновенно выхватил бумаги. Его лицо преобразилось. Гнев сменился торжествующей ухмылкой.
— Вот и умница, — он поцеловал жену в макушку холодными губами. — Юля, вызывай такси маме. Пусть едет домой, ей нужен покой.
Вероника Дмитриевна сидела бледная, как полотно. Она смотрела на Олю с невыразимой тоской. В её глазах стояли слезы, но не от боли, а от отчаяния.
— Прости, дочка, — прошептала она, когда Юля практически выталкивала её за дверь. — Я пыталась… я слишком поздно поняла.
Дверь захлопнулась. Гена налил себе виски, даже не предложив Оле. Юля подмигнула брату.
— Ну все, братик. Дело в шляпе. Завтра к нотариусу.
Оля стояла посреди кухни, глядя на рассыпанную чернику. Ей казалось, что она только что подписала себе приговор, но пути назад не было. А в прихожей, забытая в суматохе, осталась стоять старая, потертая сумка Вероники Дмитриевны…
Утро началось не с кофе, а с грохота чемоданов. Оля открыла глаза и увидела, как Гена сбрасывает её вещи с вешалок прямо на пол.
— Что происходит? — она села в постели, кутаясь в одеяло.
— Мы расстаемся, Оля, — бросил Гена, не оборачиваясь. — Квартира теперь продается, деньги пойдут в оборот. А ты… ты поживешь пока у мамы в пригороде. Тебе полезен свежий воздух.
Юля стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди, и откровенно наслаждалась сценой.
— Так бывает, милая. Бизнес жесткий, жизнь еще жестче.
Оля онемела. Мир рухнул за секунду. Она механически побрела в прихожую, наткнулась взглядом на забытую вчера сумку свекрови. Что-то в ней было… что-то, что не давало покоя. Оля вспомнила странное поведение Вероники Дмитриевны: её бегающие глаза, попытки задержать подписание, нелепое падение.
Пока Гена и Юля громко обсуждали в спальне предстоящую сделку, Оля дрожащими руками открыла сумку свекрови. Внутри не было ягод или кошелька. Там лежал диктофон и толстая папка с копиями документов.
Оля нажала кнопку воспроизведения на диктофоне. Послышался голос Гены, записанный, судя по шуму, пару дней назад:
«…как только эта идиотка подпишет дарственную, мы сливаем квартиру. У меня долгов на двадцать миллионов, Юлька. Если не отдам — меня закопают. А Олю сплавим в дурку, мать поможет диагноз подтвердить…»
Оля зажала рот рукой, чтобы не закричать. Следующий файл. Голос Вероники Дмитриевны, дрожащий, записывающий саму себя:
«Я нашла их переписку. Гена не занимается бизнесом, он играет. Оля, если ты это слышишь, значит, я не смогла их остановить силой. Но я подменила листы. В папке «Срочно» — оригиналы документов на квартиру твоей бабушки. Я выкрала их у Гены из сейфа, когда приносила пироги. А то, что он подсунул тебе вчера… посмотри в папке».
Оля открыла папку. Там лежали настоящие документы на квартиру. А на последних страницах — копия того, что она подписала вчера. Она вчиталась. Это был не договор дарения и не доверенность. Это был договор на… согласие участвовать в благотворительном субботнике.
Озарение ударило током. Вчера, когда Вероника Дмитриевна «уронила» ягоды и пихала стол, она устроила хаос не просто так. В тот момент, когда Оля отвлеклась, а Гена орал, свекровь, видимо, ловко сдвинула бумаги, подменив подготовленную Юлей стопку на ту, что принесла с собой.
— Ты чего там копаешься? — Гена вышел в коридор, уже одетый в дорогой костюм. — Давай ключи и проваливай.
Оля выпрямилась. Страх исчез. На его месте поднялась холодная, яростная волна уверенности. Она медленно достала из сумки диктофон и нажала «Play» на полную громкость.
Голос Гены: «…Олю сплавим в дурку…» — эхом разлетелся по квартире.
Лицо мужа стало серым. Юля, выбежавшая на звук, застыла с открытым ртом.
— Откуда это у тебя? — прохрипел Гена, делая шаг к ней.
— Не подходи, — Оля подняла телефон. — Я уже отправила этот файл твоему кредитору. И в полицию. Статья 159, мошенничество, группа лиц. А еще, Гена… — она бросила ему под ноги копию подписанного вчера листа. — Поздравляю с участием в субботнике. Ты так хотел, чтобы я это подписала.
В дверь позвонили. Это была не полиция, а Вероника Дмитриевна — с двумя крепкими соседями, которых она привела «на всякий случай». Она стояла бледная, после вчерашнего приступа, но её глаза сияли решимостью.
— Убирайтесь, — тихо сказала Оля. — Оба. Сейчас же.
Гена посмотрел на мать, на жену, на соседей. Его властность сдулась, как проколотый шарик. Он понял, что проиграл по всем фронтам. Без квартиры Оли он был банкротом, а с записью диктофона — потенциальным заключенным.
Через час квартира опустела. Оля и Вероника Дмитриевна сидели на кухне. Черника все еще где то местами валялась на полу, но убирать её не хотелось. Хотелось дышать.
— Спасибо, — Оля накрыла морщинистую руку свекрови своей ладонью. — Я думала, вы заодно.
— Глупая, — Вероника Дмитриевна слабо улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Разве я могла отдать тебя в обиду? Сыновей можно воспитать заново, а совесть — нет.
Оля налила свежий чай. За окном пробивалось солнце, освещая чистую, свою кухню. Впервые за годы она чувствовала себя не жертвой, а хозяйкой своей судьбы. Впереди была новая жизнь, и в этой жизни больше не было места предательству. Только покой и тихая, уверенная гордость.
