Звонок в дверь прозвучал резко и настойчиво, выдергивая Алю из воскресной утренней дремоты. На часах было без десяти девять. Максим уехал на рыбалку еще затемно, оставив на кухонном столе записку «Клюю, целую». Она накинула халат, потянулась к глазку. За дверью, выпрямившись в струнку и сжимая в руках свою неизменную кожаную сумочку, стояла Нина Петровна.
«Ну конечно, — мысленно вздохнула Аля, — самое время для визитов».
Она открыла дверь, пропуская внутрь струю прохладного майского воздуха, пахнущего тополиным пухом.
— Здравствуй, Алевтина, — свекровь миновала порог, не дожидаясь приглашения, ее взгляд быстрым лучом сканера прошелся по прихожей: обувь в шкафу, куртка Максима на вешалке, пыль на полке. — Максима дома нет?
— На рыбалке уехал. Вернется к вечеру, — Аля закрыла дверь, чувствуя, как привычная тяжесть опускается на плечи.
— Что ж, тогда мы с тобой побеседуем с глазу на глаз, — Нина Петровна направилась в гостиную, как капитан на капитанский мостик, и опустилась в Максимово кресло, поставив сумочку рядом на пол. Она была одета с обычной для нее неброской, но безупречной аккуратностью: твидовый пиджак, темные брюки, шелковый платок на шее. Ее седые волосы были убраны в тугую гладкую шишку. — Чай будешь?
— Не стоит, — Аля села на диван напротив, запахнув халат. — Я вас слушаю.
— Светлана мне всё рассказала, — начала свекровь без предисловий, положив ладони на колени. — Про твой отказ поехать с её детьми на море. Мальчишки в слезах, она в расстройстве. Объясни мне, пожалуйста, как можно быть настолько… чёрствой?
Слово повисло в воздухе, густое и липкое, как варенье. Аля почувствовала, как у неё холодеют кончики пальцев.
— Я не отказывалась поехать с детьми, Нина Петровна. Меня просто никто не спросил, хочу ли я этого. Мне позвонила Светлана, сообщила, что купила три путевки в Анапу на июль — себе и детям, а потом выяснилось, что отпуск ей не дают. И тут же, без паузы, последовало: «Аля, ты же едешь одна, возьми моих мальчиков, они не помешают». Это не просьба. Это подстава.
— Подстава? — свекровь медленно, с чувством, выдохнула. — Алевтина, мы — семья. Семья — это когда помогают, не дожидаясь, когда попросят красиво и по форме. Света одна с двумя детьми, ей нелегко. Ты работаешь, у тебя отпуск оплачиваемый, ты свободна. Казалось бы, что тут думать? Естественная помощь.
— Естественная для кого? — голос Али прозвучал тише, чем она хотела. — Для вас — да. Вы с Максимом всё уже решили за меня. Он приходит домой, сияет, говорит: «Какая идея! Ты везешь Кирюху и Мишку на море!» Я месяц планировала этот отпуск, Нина Петровна. Месяц! Я мечтала выспаться, читать книги на пляже, не думать ни о чём. А теперь я должна превратиться в бесплатную няню и аниматора на две недели?
— Превратиться в тётю, которая проявляет заботу о племянниках! — поправила её свекровь, и её тон стал жестче. — Или для тебя они не родные? Кровные? Максим для тебя тоже, выходит, не родной? Ты живёшь в своём мирке, Алевтина. Работа, какие-то свои планы… А что такое семья, взаимовыручка, ты, видимо, забыла. Или не знала никогда.
Аля встала, подошла к окну. За ним, в сером майском свете, качались ветки только-только распустившейся сирени.
— Я знаю, что такое взаимовыручка, — сказала она, глядя в окно. — Я помогала Светлане бесчисленное количество раз: сидела с детьми, когда она «срочно» сбегала на шопинг или к парикмахеру, одалживала деньги до её аванса, слушала часами жалобы на бывшего мужа и злого начальника. Я выносила это всё. Но есть грань, Нина Петровна. И эта грань — моя личная жизнь. Мой единственный за год отпуск.
— Личная жизнь, — повторила свекровь с лёгкой, ядовитой усмешкой. — А коллективная, семейная жизнь тебя не касается? Максим трудится не покладая рук, я знаю, сколько он приносит в дом. А ты? Ты в равной доле? Или только права качаешь, когда речь заходит об обязанностях?
Аля обернулась. В груди что-то острое и горячее начало подниматься к горлу.
— Я работаю старшим бухгалтером, моя зарплата составляет ровно две трети от зарплаты Максима. Мы платим ипотеку пополам. Продукты, коммуналку — тоже пополам. Я встаю в семь, как и он. Я возвращаюсь домой в восемь, как и он. Какую «неравную долю» вы имеете в виду? Ту, что я не успеваю вышивать крестиком салфетки или печь по субботам? Так я и не собираюсь этого делать.
Нина Петровна поднялась с кресла. Её лицо застыло в маске холодного, непреклонного неодобрения.
— Я вижу, разговаривать бесполезно. Ты не хочешь слышать. Твоё право. Но запомни, Алевтина: семья держится на уступках, на жертвах. Особенно со стороны женщины. Максим — добрый, мягкий человек. Он тебя любит, поэтому терпит твой… индивидуализм. Но всему есть предел. И когда он поймёт, что ты не способна думать ни о ком, кроме себя, он может прийти к очень неприятным выводам. Особенно учитывая, что за пять лет брака вы так и не обзавелись…
— Всё, — перебила её Аля. Голос её вдруг стал тихим, но абсолютно ровным, будто выкованным из стали. — Заканчивайте. Прямо сейчас. И уходите.
— Что? — Нина Петровна сделала шаг назад, будто от неожиданного толчка.
— Я сказала — уходите. Вы пришли в мой дом, в выходной день, чтобы читать мне лекции о моих недостатках как жены. Чтобы манипулировать, давить и оскорблять. Я больше не позволю этого. Уходите. Пока я не сказала вам всего, что о вас думаю.
Лицо свекрови побагровело. Она схватила сумочку, с силой нажала на замок.
— Это мой сын заплатил за эту квартиру! Его деньги!
— Это наша с ним квартира, — отрезала Аля. — И мой дом. До свидания, Нина Петровна.
Она проводила её до двери, открыла и стояла, пока та, не оборачиваясь, не скрылась в лифте. Дверь закрылась с глухим щелчком. Тишина в квартире стала густой, звенящей. Аля прислонилась лбом к прохладной поверхности двери и закрыла глаза. Внутри всё дрожало, как струна. Она ждала этого разговора пять лет. И вот он случился. И она не сломалась.
Но облегчения не было. Была пустота и ледяная усталость.
***
Максим вернулся под вечер, пустой и хмурый. Клёва не было. Он швырнул рюкзак с удочками в прихожей, прошел на кухню, открыл холодильник.
— Мать звонила, — бросил он, разглядывая банку с солёными огурцами. — Сказала, что ты её выставила за дверь.
Аля сидела за столом с ноутбуком, доделывая отчёт, который должен был быть сдан ещё в пятницу. Она не подняла глаз.
— Я её не выставляла. Я попросила уйти после того, как она заявила, что я плохая жена, потому что не родила тебе наследника.
Ложка, которой Максим собирался зачерпнуть сметаны, звякнула о край банки. Он медленно поставил её на стол.
— Она не могла такого сказать.
— Могла. И сказала. Дословно: «Особенно учитывая, что за пять лет брака вы так и не обзавелись…» Я не дала ей договорить. Но мы оба прекрасно понимаем, чем должно было закончиться это предложение.
Максим сел на стул напротив, провёл руками по лицу. Он выглядел измотанным и старше своих тридцати пяти.
— Боже… Алька, она просто… она переживает. У неё своя картина мира. Старая. Она хочет внуков, видит, как Светке тяжело, и думает, что мы должны быть единым фронтом.
— Единым фронтом против кого? — наконец Аля оторвалась от экрана. — Против меня? Я что, враг? Я — твоя жена. Но в этой «семейной картине мира» я всегда нахожусь на окраине. Я должна подчиняться, уступать, жертвовать, молчать. А когда я говорю «нет» — я становлюсь эгоисткой, чёрствой, плохой. Максим, я устала.
— И что ты предлагаешь? Чтобы я поссорился с матерью? С сестрой? Чтобы мы стали как те герои сериалов, которые рвут родственные связи из-за принципов?
— Я предлагаю тебе быть моим мужем! — её голос сорвался, прорвав плотину сдержанности. — Хотя бы в этой ситуации! Не миротворцем, который всех мирит, а моим союзником! Твоя мать оскорбила меня в моём доме. Твоя сетра манипулирует тобой и мной, используя детей как козырную карту. А ты… ты просто стоишь посередине и смотришь, как я одна отбиваюсь от всех.
— Я не стою! Я разговариваю с ними! Объясняю! — он ударил кулаком по столу, но без силы, больше от бессилия.
— И что? Что ты объясняешь, Максим? Что у твоей жены тоже есть права? Что она не служанка и не тихая дурочка, которая будет кивать на всё? Они это не слушают. Они слушают только тебя, когда ты им поддакиваешь. А когда ты пытаешься возразить — ты для них просто подкаблучник, которого я обвела вокруг пальца.
Он молчал, уставившись в стол. Его молчание было хуше любых слов. В нём читалось признание: да, возможно, она права. И это признание его бесило, потому что оно ставило его перед выбором, которого он всеми силами пытался избежать.
— Что же мне теперь, по-твоему, делать? — спросил он глухо.
— Для начала — перестань давить на меня по поводу этого отпуска. Я еду одна. Я уже перебронировала номер на одного человека. Решение окончательное. Во-вторых, поговори со Светланой. Честно. Скажи, что я имею право на свой отдых, и что она не может строить свои планы, исходя из моих ресурсов. А в-третьих… — она сделала паузу, глядя на его ссутулившуюся спину, — в-третьих, решить для себя, где твоя семья. Там, где тебя воспитывали, или здесь, где ты живёшь сейчас.
Он поднял на неё глаза. В них было смятение, усталость и что-то похожее на обиду.
— Это жестоко, Алька. Делить так.
— Это не я делю. Это жизнь так делит. Ты можешь пытаться угодить всем, но в итоге проиграешь всё. Включая меня.
Он встал, потянулся за курткой, висевшей на спинке стула.
— Мне нужно подышать. Подумать.
— Ты уходишь?
— Да. Ненадолго. К другу. Мне нужно… мне нужно быть одному.
Он вышел, не обняв её, не поцеловав. Дверь закрылась тихо. Аля осталась сидеть в тишине кухни, слушая, как за окном начинается майский дождь. Сначала редкие капли, потом чаще, забарабанив по стеклу. Она закрыла ноутбук, подошла к окну. По асфальту во дворе уже бежали мутные ручьи, смывая пыль и тополиный пух.
Она вспомнила, как пять лет назад, в такой же дождливый майский вечер, Максим, промокший до нитки, стоял под её балконом с огромным букетом сирени и кричал что-то нелепое и смешное. Она тогда смеялась, а потом плакала от счастья. Куда всё это делось? Растворилось в быте, в ипотеке, в бесконечных разговорах о деньгах, в тихом давлении его семьи, в её собственных невысказанных обидах? Или оно просто прикрылось слоем пыли, как эта сирень за окном, которую дождь сейчас моет, возвращая ей свежесть и цвет?
Она взяла телефон. На экране — три пропущенных вызова от Светланы и одно сообщение: «Аля, давай обсудим по-человечески. Мальчишки рыдают, я не знаю, что с ними делать». Она положила телефон экраном вниз. Не сейчас. Не сегодня.
Дождь усиливался. Аля включила на кухне свет, достала пачку гречки, банку тушёнки. Будет ужин на одного. Простой, без изысков. Как её нынешняя жизнь — простые, чёткие линии, без полутонов и иллюзий. И в этой простоте, странным образом, была горькая, но твёрдая опора. Она сама себе опора. И это, возможно, было самым важным открытием за последние пять лет.
Но мысль о том, что эта опора может остаться единственной, вызывала не страх, а глухую, ноющую пустоту где-то под рёбрами. Она гасила её, сосредоточенно помешивая гречку на сковородке. Дело было не в отпуске. И даже не в Светлане с её вечными проблемами. Дело было в чём-то гораздо более важном. В фундаменте, на котором они с Максимом строили свой брак. И сейчас этот фундамент дал трещину. Глубокую, почти до основания. И она не знала, можно ли её зацементировать, или здание уже обречено медленно, но верно рухнуть.
Неделя после разговора с Максимом прошла в странном, зыбком перемирии. Он вернулся той же ночью, пахнущий дождём и холодным воздухом. Они спали, отвернувшись друг от друга, а утром заварили кофе молча, будто случайные соседи в кухне-гостиной отеля. Отпуск и всё, что с ним связано, больше не упоминалось. Максим уходил на работу раньше, Аля задерживалась допоздна, находя лишние дела в офисе. Дома они утыкались в экраны — он в телевизор с футболом, она в ноутбук. Тишина между ними была не враждебной, но плотной, как стена из матового стекла: образы угадывались, но смыслы не доходили.
Светлана, получив, видимо, от брата отмашку, тоже замолчала. Но это затишье было обманчивым. Аля чувствовала его, как ощущаешь перед грозой — воздух густеет, наливается тихим электрическим напряжением. Разряд должен был последовать. И он не заставил себя ждать.
В пятницу вечером, когда они вяло доедали покупную пиццу, зазвонил телефон Максима. Он взглянул на экран, поморщился, но ответил.
— Да, Свет… Что?.. Сейчас?.. Понял. Едем.
Он положил телефон на стол, лицо его стало осунувшимся, резким.
— Светка с детьми в больнице. Мишка упал с велосипеда во дворе, кажется, руку сломал. Её машина в сервисе, до больницы она добралась на такси. Нужно забрать их, отвезти домой. Поехали.
Это не было просьбой. Это был приказ, отлитый в броню семейного долга. Аля посмотрела на него, на его сжатые кулаки, на эту готовность вскочить и мчаться спасать. В глазах у него читалось: «Вот видишь, до чего доводят твои принципы? Если бы мальчишки были с тобой на море, этого бы не случилось». Он этого не сказал. Но всё в нём это кричало.
— Я поеду с тобой, — просто сказала Аля, отодвигая тарелку.
В приёмном отделении детской больницы царил привычный полухаос. Пахло антисептиком, тёплым телом и страхом. Светлана сидела на пластиковом стуле у стены, обнимая за плечи старшего, Кирилла. Тот был бледен и молчал. Рядом, на каталке, сидел восьмилетний Мишка, лицо в слезах и соплях, левая рука в импровизированной шинели из полотенца. Увидев брата, Светлана разрыдалась.
— Макс, родной, ну наконец-то! — она вцепилась в него, как тонущий. — Я так испугалась! Он прямо с горки, понимаешь, на повороте… Я отвернулась на секунду!
Максим обнял сестру, похлопал по спине, потом подошёл к племяннику.
— Герой, — хрипло сказал он, проводя рукой по его взъерошенным волосам. — Больно?
Мишка кивнул, всхлипывая.
— Сейчас всё будет хорошо, — Максим обернулся к Але, которая стояла в стороне. — Аль, останься с Кириллом, я схожу, узнаю про бумаги, когда отпустят.
Он ушёл в сторону постовой медсестры. Светлана, утирая слёзы платком, бросила на Алю взгляд, в котором сквозь испуг пробивалось привычное оценивание.
— Спасибо, что приехали, — сказала она без интонации.
— Как Мишка? — спросила Аля, игнорируя тон.
— Рентген делали, перелом, но не сложный. Гипс наложат и домой отпустят. Слава богу… — она снова всхлипнула. — А если бы я одна была? Что бы я делала?
«Звонила бы в скорую, как и сделала. Искала бы такси. Как и сделала», — промелькнуло у Али в голове, но она промолчала. Подошла к Кириллу.
— Хочешь воды?
Мальчик молча покачал головой, уткнувшись подбородком в грудь.
— Страшно?
Он кивнул, почти незаметно.
— Понимаю. Но братик твой молодец. И доктора тут хорошие. Всё наладят.
Она села рядом, не касаясь его. Просто чтобы он не был один. В этот момент, глядя на его сжавшиеся плечики, на испуганную спину матери, Аля почувствовала не злость, а острую, до тошноты, жалость. Ко всем им. К Свете, застрявшей в роли вечной жертвы. К этим детям, которые становились разменной монетой в её играх. К Максиму, который метался между чувством долга и простым желанием жить своей жизнью. И к себе — за эту чёрствую, рациональную ясность, которая не давала просто броситься и помогать, не думая о последствиях.
Максим вернулся с бумагами. Через полчаса Мишке наложили гипс, выписали рекомендации и отпустили. Всю дорогу до дома Светланы в машине висела тяжёлая тишина, нарушаемая только всхлипываниями Мишки на заднем сиденье. Аля смотрела в боковое окно на мелькающие фонари спальных районов. Она чувствовала себя лишней, посторонним элементом в этой семейной драме.
У подъезда Светлана, вылезая из машины, обернулась к брату.
— Макс, зайди, поможешь уложить их? Я одна… я не справлюсь.
Максим взглянул на Алю.
— Я поднимусь на минутку. Подожди в машине?
— Хорошо, — кивнула она.
Она ждала двадцать минут. Потом сорок. Через час она вышла из машины, закурила — бросила курить два года назад, но сейчас в сумочке нашелся забытый пачка. Дрожащими руками она прикурила, затянулась, и горький дым ударил в горло. В окне квартиры Светланы на третьем этаже горел свет. Там была её семья. Та, что по крови, по кризису, по общему страху. А она стояла внизу, во тьме двора, чужая с папиросой в руках.
Когда Максим наконец вышел, было уже за полночь. Он шёл устало, понурив голову.
— Извини, — сказал он, садясь за руль. — Помог уложить. Мишке дали успокоительное, уснул. Со Светой говорил… она в истерике, говорит, что не справляется с жизнью.
— И что ты предложил? — спросила Аля, глядя прямо перед собой.
Он завёл машину, долго настраивал обдув, хотя на улице было тепло.
— Предложил… помочь с деньгами на реабилитацию. И сказал, что… что летом она может пожить с мальчишками неделю-другую у нас. Пока рука у Мишки не заживёт. Ей тяжело одной тащить всё.
Тишина в салоне стала звонкой, как удар хрустального бокала.
— У нас? — переспросила Аля очень тихо.
— Аль, послушай… — он повернулся к ней, и в свете фонаря его лицо было измождённым, старым. — Они же в беде. Настоящей. Это не про отпуск, это про помощь. Я не могу бросить сестру в такой момент. Не могу. Я буду сволочью в своих же глазах.
— А я? — её голос не дрогнул, но внутри всё оборвалось и полетело в бездну. — А мой дом? Моё пространство? Моя жизнь, которая снова становится приложением к чужой драме? Ты хотя бы спросил меня, Максим? Хотя бы подумал, как я к этому отнесусь?
— Я думал, что ты поймёшь! — его голос сорвался на крик. Он ударил рукой по рулю. — Боже, Аля, там ребёнок со сломанной рукой! Какие могут быть тут разговоры о границах и пространстве! Это же не навсегда! На неделю! Две максимум!
— Начинается с двух недель, — сказала она ледяным тоном, в котором сама себя не узнавала. — Потом окажется, что гипс сняли, но рука слабая, нужен уход. Потом начнётся школа, и вести его туда одной Свете несподручно. Потом Новый год, потом каникулы… Я знаю эту музыку, Максим. Я её слышала уже. Ты не помогаешь, ты позволяешь сесть себе на шею. И мне заодно.
— Так что ты предлагаешь?! — заорал он. — Чтобы я сказал им «идите ко всем чертям, сами виноваты»?!
— Я предлагаю тебе наконец-то выбрать! — крикнула она в ответ. Впервые за все годы она повышала на него голос по-настоящему, не сдерживаясь. — Выбрать, с кем ты живёшь! Со мной или с ними! Потому что так больше не может продолжаться! Я не хочу быть тенью в твоей жизни, которой ты кидаешь кости в минуты кризиса! Я не хочу жить в квартире, где в любой момент могут поселиться твои родственники с их проблемами! Я не хочу быть «понятливой»! Я устала быть понятливой! Я хочу быть просто женой. А не филиалом социальной службы для твоей семьи!
Она вышла из машины. Не хлопнула дверью, а закрыла её с тихим, вежливым щелчком. И пошла. Просто пошла вдоль тёмной улицы, не зная куда. Он не поехал следом. Не кричал ей вдогонку. Машина так и осталась стоять у подъезда.
***
Она шла долго, пока не оказалась у своего офиса в деловом центре. Город спал. Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в грязно-розовый цвет. Она села на парапет у пустого фонтана, достала телефон. Батарея садилась. Одно новое сообщение. От Максима. Не «где ты» или «вернись». Коротко: «Я ночую у матери. Поговорим завтра».
Она положила телефон в карман. Значит, так. Его выбор в минуту кризиса был предсказуем. Он поехал к тому, кто его не упрекает, не требует выбора, а просто принимает и жалеет. К своей матери. В тот самый мир, откуда она, Аля, всегда была чужеродным элементом.
Утром в субботу, вернувшись в пустую квартиру, она поняла, что решение созрело само. Без истерик, без слёз. Оно было холодным и окончательным, как клинок. Она открыла ноутбук, зашла на сайт авиакомпании и сменила дату вылета на отпуск. Не на июль, а на послезавтра, на понедельник. Затем нашла сайт агентства недвижимости, составила краткое объявление о сдаче этой квартиры на длительный срок. Максим записан собственником, но она — ответственный квартиросъёмщик по договору. Они могли разорвать договор, но это потребует времени, денег и её согласия. У неё было преимущество — она была здесь бухгалтером не только на работе. Все бумаги, все выписки были у неё. Она знала, как это делается.
Потом она начала собирать чемодан. Не для отпуска. А навсегда. Аккуратно, методично: документы, ноутбук, несколько фотографий родителей, любимые книги, которые не найти в электронном виде, пара действительно дорогих сердцу безделушек. Одежду — только самое необходимое, самое качественное, что куплено на её деньги. Она не была сентиментальна. Вещи — всего лишь вещи.
Вечером пришёл Максим. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Увидел чемодан у двери, и его лицо исказилось гримасой, в которой смешались шок, гнев и страх.
— Что это?
— Это мой чемодан, — ответила Аля. Она стояла посреди гостиной, уже одетая в простые джинсы и футболку, готовая к дороге.
— Ты… куда?
— Сначала в Анапу. На свой отпуск. Потом — посмотрю. Снимаю квартиру на время. Здесь я больше жить не буду.
— Ты что, с ума сошла?! Из-за чего? Из-за вчерашнего? Я же сказал, поговорим!
— Мы уже всё сказали, Максим, — её голос был удивительно спокоен. — Вчера. И не только вчера. За пять лет. Ты сделал свой выбор. Не вчера. Ты делал его каждый раз, когда позволял матери меня оскорблять. Каждый раз, когда ставил интересы Светланы выше моих. Каждый раз, когда я просила тебя быть на моей стороне, а ты искал компромисс, где уступала всегда я. Твой выбор — это твоя семья крови. И я его уважаю. Это твоё право. Но и у меня есть право — не жить в системе координат, где я всегда на последнем месте.
— Это не правда! — он сделал шаг к ней, но она не отступила. — Я люблю тебя! Ты моя жена!
— Была, — поправила она. — Была женой. Но жена — это партнёр. Это союзник. Это тот, чьи границы уважают. У нас не было союза, Максим. У нас был договор, где я играла по твоим, вернее, по правилам твоей матери и сестры. Играла, пока не кончились силы.
— Я всё исправлю! — в его голосе прозвучала настоящая паника. — Я поговорю с матерью! Со Светой! Они больше не придут! Мы…
— Не надо, — она перебила его. — Не надо ничего исправлять. Потому что ты будешь это делать не потому, что понял, а потому, что боишься меня потерять. А потом, через месяц, через год, всё вернётся на круги своя. Потому что ты не можешь им отказать. И не потому, что ты плохой. А потому, что ты так устроен. Ты — часть их системы. А я — нет. И никогда не буду.
Она взяла сумку, накинула её на плечо, потянула за ручку чемодана.
— Я подам на развод. Без претензий. Мне ничего от тебя не нужно. Квартиру снимай сам или продавай — как захочешь. Мои вещи, которые остались, выброси или отдай. Мне они не нужны.
— Аля, ради Бога… — он схватил её за руку. Его пальцы были ледяными. — Не уходи. Давай попробуем ещё раз. С чистого листа.
Она медленно освободила свою руку. Посмотрела ему в глаза. Впервые за долгое время посмотрела прямо, без надежды, без обиды, просто констатируя факт.
— Чистый лист, Максим, начинается не с обещаний. Он начинается с поступков. А твой поступок был вчера. Когда ты, не спросив меня, пригласил в наш дом твою сестру с детьми на неопределённый срок. Ты не видел в этом проблемы. Для тебя это было естественно. Вот в этом и есть весь наш чистый лист. Он исписан твоим пониманием «естественного». И моё там места нет.
Она повернулась и вышла. Чемодан глухо постукивал колёсиками по кафелю в коридоре. Лифт прибыл мгновенно. Она зашла в него, нажала кнопку первого этажа. Дверь начала закрываться. В последний миг она увидела, как Максим выбегает из квартиры и замирает в дверном проёме. Он не кричал, не бежал. Он просто стоял и смотрел. Его лицо в щели закрывающихся дверей было похоже на лицо ребёнка, который только что понял, что любимая игрушка сломана окончательно и починить её нельзя.
На улице её ждало такси, вызванное заранее. Она села, дала адрес аэропорта. Когда машина тронулась, она не обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на окна своей бывшей жизни. Она смотрела вперёд, через лобовое стекло, на убегающую вдаль дорогу, подсвеченную вечерними фонарями.
В самолёте, уже после взлёта, когда город под крылом превратился в россыпь светящихся бусинок, она вдруг почувствовала не боль, а пустоту. Огромную, зияющую, как кратер после взрыва. Но в этой пустоте не было больше ни капли жалости к себе. Была только тихая, безрадостная ясность. Она сожгла мосты. Добровольно и осознанно. Теперь впереди было только море, шум которого должен был заглушить этот гул пустоты внутри, а потом — неизвестность. Новая жизнь, которую придётся строить с нуля. Без опоры на чью-либо любовь, но и без тяжести чужих ожиданий на плечах.
Она откинула сиденье назад, закрыла глаза. Под стук колёс шасси, убирающегося в крыло, ей вдруг вспомнился тот далёкий майский дождь и промокший Максим с сиренью. Тогда это казалось началом всего. Теперь она понимала — это было началом конца. Медленного, почти неощутимого, но неотвратимого. И сейчас, на высоте десяти тысяч метров, этот конец наступил. Не со скандалом, а с тихим, решительным щелчком защёлкивающегося ремня безопасности. И в этом щелчке было больше окончательности, чем в любых ссорах и криках.
