— А ты уверен, что это хорошая идея? — тихо спросила Аня, не отрывая взгляда от раковины, забитой посудой.
Вода давно остыла, руки зябли, но выключать кран она не спешила — так было проще не смотреть на мужа. В отражении стеклянного шкафчика она видела, как Илья стоит, опершись плечом о дверной косяк, и лениво листает ленту в телефоне.
— Мамa говорит, так всегда было, — пожал он плечами. — У нас в семье все праздники вместе. Это традиция.
Слово «традиция» он произнёс с тем же выражением, с каким обычно говорят «ну ты же понимаешь». Без злости. Без сомнений. Как нечто само собой разумеющееся.
Аня медленно закрыла кран.
— Илья, мы это уже обсуждали, — она повернулась к нему. — Я не против гостей. Я против того, как это происходит. Каждый раз — одно и то же.
— Да ладно тебе, — отмахнулся он. — Ты всё преувеличиваешь.
Она усмехнулась. Точно так же он говорил в прошлый раз. И позапрошлый. И год назад, когда после восьмого марта его тётя Марина заявила, что салат «какой-то пресный», а свекровь сочувственно вздохнула: «Ну, ничего, с опытом научится».
— Преувеличиваю? — Аня почувствовала, как внутри поднимается знакомая усталость. — Тогда напомни мне, кто в прошлый Новый год три дня стоял у плиты?
— Ну ты же лучше готовишь, — искренне удивился Илья. — Я же не запрещаю тебе отдохнуть.
Она смотрела на него и не понимала: он правда не видит, или ему просто удобно не видеть.
— Запрещаешь, — спокойно сказала Аня. — Только не словами. А тем, что соглашаешься за меня.
Илья нахмурился.
— Опять начинается… Мама уже всех предупредила. Они приедут к нам. Дом большой, места всем хватит.
— Ты спросил меня? — тихо уточнила Аня.
Он замялся, и этой паузы было достаточно.
— А что бы изменилось? — наконец сказал он. — Ты бы всё равно согласилась. Не устраивать же скандал перед праздником.
Вот она. Та самая ловушка, в которую Аня попадала каждый раз. Если согласиться — значит, можно продолжать. Если отказаться — ты истеричка, портящая всем настроение.
— Я не хочу, — чётко произнесла она. — В этом году — не хочу.
— Аня, — голос Ильи стал раздражённым. — Ты понимаешь, что это некрасиво? Люди рассчитывают. Мама старалась, обзванивала всех.
— Пусть они стараются у себя, — ответила она. — Почему их удобство важнее моего?
Он вздохнул так, будто разговаривал с ребёнком.
— Потому что это семья. Мы должны…
— Я тоже семья, — перебила Аня. — Или нет?
Илья промолчал. Телефон снова оказался в его руках.
Вечером раздался звонок.
— Анечка, — голос свекрови был сладким, как варенье. — Илюша сказал, вы сомневаетесь. Ну что ты, родная. Это же всего один день. Потерпишь.
Слово «потерпишь» резануло слух.
— Маргарита Павловна, — Аня сжала трубку. — Я не могу в этом году.
— Как не можешь? — в голосе появилась сталь. — Все на тебя рассчитывают. Ты же хозяйка. Неужели сложно накрыть стол для родных?
В этот момент Аня вдруг отчётливо поняла: для них она не человек. Она — функция. Кухня. Скатерть. Плита.
— Я устала, — сказала она. — И больше не хочу.
В трубке повисла тишина.
— Ты понимаешь, — медленно произнесла свекровь, — что ты сейчас подводишь всю семью?
Аня закрыла глаза.
Вот он. Привычный груз вины. Такой тяжёлый и такой знакомый.
Но в этот раз она почему-то не согнулась.
— Нет, — ответила она. — Я просто перестаю делать то, что вы считаете моим долгом.
Трубку положили резко.
Илья смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Зачем ты так? — спросил он. — Можно же было по-другому.
Аня устало улыбнулась.
— По-другому — это как всегда. А я так больше не могу.
Он ничего не ответил. Только включил телевизор и сел на диван.
Аня пошла в спальню и впервые за долгое время легла, не думая о списках продуктов, салатах и чистых полотенцах.
Она ещё не знала, что самое сложное — впереди.
Утро началось с тишины. Такой плотной, что она давила на уши.
Илья встал рано, демонстративно громко хлопая дверцами шкафов. Аня лежала, глядя в потолок, и впервые за долгое время не вскочила следом — варить кофе, жарить яичницу, создавать ощущение «нормального утра».
— Ты завтракать будешь? — крикнул он из кухни.
— Нет, — отозвалась она.
Он фыркнул. Шаги удалились, и через минуту хлопнула входная дверь.
Аня медленно поднялась. На кухне осталась кружка с недопитым кофе и крошки на столе. Раньше она бы машинально убрала. Сейчас — просто прошла мимо.
Ближе к обеду телефон снова ожил.
— Аня, — теперь свекровь даже не пыталась звучать мягко. — Илья сказал, ты отказываешься готовить. Это что за детский сад?
— Это взрослое решение, — спокойно ответила Аня.
— Ты замужем, — отчеканила Маргарита Павловна. — А значит, должна думать не только о себе.
— Я как раз начала думать о себе, — сказала Аня. — Впервые за несколько лет.
— Вот оно что… — протянула свекровь. — Значит, мы для тебя — обуза?
Аня почувствовала, как внутри снова пытаются нажать на знакомую кнопку.
Ты плохая. Ты неблагодарная. Ты разрушаешь семью.
— Нет, — ответила она. — Обуза — это когда твою работу не видят и не ценят.
В ответ раздался короткий смешок.
— Работу? — переспросила Маргарита Павловна. — Да брось. Что там сложного — приготовить да убрать? Женщины всегда этим занимались.
Вот оно. Сказано вслух. Без стеснения.
— Тогда пусть и дальше занимаются, — ответила Аня. — Только не за мой счёт.
Разговор закончился так же резко, как и начался.
Вечером вернулся Илья. Без пакетов. Без идей. Злой.
— Ты довольна? — бросил он, снимая куртку. — Мама в шоке. Тётя Марина вообще сказала, что ты зазвездилась.
— Я не старалась их впечатлить, — ответила Аня.
— Мы опозоримся, — повысил голос Илья. — Люди приедут, а у нас пусто!
— Люди приедут к тебе, — спокойно сказала она. — Ты их звал. Ты и готовь.
Он замер.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Аня, ты не можешь просто взять и самоустраниться! — вспылил он. — Это эгоизм!
Она посмотрела на него внимательно, будто впервые.
— Нет, Илья. Эгоизм — это соглашаться за другого и считать его ресурсом.
Он ушёл на кухню, громко шурша шкафами.
— У нас ничего нет! — через минуту крикнул он. — Почему ты не купила продукты?
— Потому что ты сказал, что это несложно, — ответила она из комнаты. — Значит, справишься.
Он вышел, красный от злости.
— Ты специально это делаешь!
— Нет, — Аня покачала головой. — Я просто перестала делать это за тебя.
Илья молча схватил ключи и ушёл.
Вернулся через два часа. Уставший. Взмокший. С пакетами, половина из которых оказалась бесполезной.
— Там ад, — пробормотал он. — Все с тележками, очереди…
Он рухнул на диван.
— Я чуть отдохну, — сказал он. — Потом продолжу.
Аня смотрела на него и чувствовала странную пустоту. Не злость. Не торжество. Усталое спокойствие.
Вечером он пытался что-то резать, что-то жарить. Метался между плитой и телефоном. Несколько раз заглядывал в комнату, будто ожидая, что она не выдержит.
Но Аня сидела с книгой.
— Ты правда не поможешь? — наконец спросил он.
— Правда, — ответила она. — Потому что если помогу сейчас, ничего не изменится.
Он отвернулся. В этот момент в его спине было что-то детское. Обиженное.
К восьми вечера он сорвался.
— Всё! — выкрикнул он. — Я отменяю этот чёртов праздник!
Он набрал номер матери.
— Мам, Новый год у нас не получится… Да, нет, не успеваем… Нет, Аня не может…
Он говорил быстро, оправдываясь, выдумывая.
Аня слушала и понимала: он всё ещё не готов взять ответственность. Даже сейчас.
Когда разговор закончился, в квартире стало тихо.
— Они обиделись, — сказал Илья глухо. — Сказали, на нас нельзя надеяться.
Аня посмотрела на него.
— А на кого можно надеяться, Илья? — тихо спросила она. — На того, кто всё терпит?
Он не ответил.
Новый год они встретили вдвоём. С простой едой. Без гостей. Без упрёков.
Аня впервые за много лет не чувствовала себя прислугой.
Она чувствовала себя живой.
После праздников дом словно опустел. Не физически — эмоционально.
Телефон Ильи молчал. Ни поздравлений, ни привычных сообщений от матери с напоминанием, что «надо бы заехать». Несколько раз он сам набирал номер, но каждый раз сбрасывал вызов, так и не решившись нажать «позвонить».
Аня наблюдала за этим молча. Она не злорадствовала. Ей было странно спокойно.
— Они со мной почти не разговаривают, — сказал он однажды вечером, глядя в окно. — Мама сказала, что ты меня против семьи настроила.
Аня подняла взгляд от книги.
— А ты как думаешь?
Он пожал плечами.
— Не знаю… Раньше всё как-то само получалось. Ты делала — и всем было хорошо.
— Всем, кроме меня, — тихо добавила она.
Илья поморщился.
— Ну зачем так драматизировать? Ты же не на заводе работала.
Эта фраза повисла между ними.
Аня медленно закрыла книгу.
— Ты правда так думаешь? — спросила она. — Что мой труд — это не труд, потому что я делала его дома?
Он замялся.
— Я не это имел в виду…
— Именно это, — перебила она. — Когда ты говорил «потерпи», «это же несложно», «ты всё равно дома». Ты ни разу не спросил, хочу ли я.
Он сел напротив.
— А почему ты раньше молчала?
Она усмехнулась.
— Потому что меня так же учили. Быть удобной. Не портить настроение. Не быть «плохой».
Илья долго смотрел на неё, будто пытаясь сложить в голове новую картину мира.
— Знаешь, — наконец сказал он, — когда я остался один на кухне, я понял… Я злился не потому, что было трудно. А потому что раньше это делала ты, и я даже не замечал.
Аня ничего не ответила. Иногда признание важнее слов.
Через неделю позвонила Маргарита Павловна.
— Аня, — холодно произнесла она. — Мы с отцом решили, что в этом году будем праздновать у тёти Марины.
— Хорошо, — спокойно ответила Аня.
Свекровь явно ожидала другой реакции.
— Илья приедет?
— Если захочет, — сказала Аня. — Это его решение.
В трубке снова повисла пауза.
— Ты изменилась, — сказала Маргарита Павловна.
— Нет, — ответила Аня. — Я просто перестала делать вид, что мне не больно.
После разговора она долго сидела на кухне. Впервые — без чувства вины.
Илья вернулся поздно. Сел рядом.
— Я поеду к ним, — сказал он. — Но ненадолго.
— Хорошо, — кивнула Аня.
Он удивлённо посмотрел на неё.
— Ты не против?
— Нет. Я против другого, — сказала она. — Против жизни, в которой меня используют, прикрываясь словом «семья».
Он кивнул. Медленно. Тяжело.
— Я не хочу так, — сказал он. — Но мне страшно идти против них.
Аня посмотрела на него внимательно.
— А мне было страшно жить так дальше.
В этот вечер она снова легла спать спокойно.
Без списков. Без обязательств. Без чужих ожиданий.
Она не знала, изменится ли Илья окончательно.
Но она точно знала: назад — не вернётся.
Потому что однажды сказанное «нет» меняет всё.
