Марина резко затормозила у светофора, и её тёща, сидевшая на заднем сиденье, недовольно качнулась вперёд.
— Ты специально так ездишь? — едко спросила Валентина Петровна, поправляя шейный платок. — Чтобы мне хуже было?
Марина стиснула руль. Всего две недели назад её свекровь сломала ногу, поскользнувшись на крыльце собственной дачи. И вот теперь Марина превратилась в личного водителя, курьера и сиделку. Утром — отвезти к врачу. Днём — забрать из поликлиники. Вечером — довезти до дома. А между этим — работа, дети, готовка, уборка.
— Я еду нормально, Валентина Петровна, — ровно ответила Марина, глядя на зелёный свет. — Просто светофор горел красным.
— Не учи меня, как надо ездить! Я за рулём ещё тогда сидела, когда тебя на свете не было, — фыркнула свекровь. — Настоящие водители умеют проскакивать перед самым красным. А ты ездишь как черепаха.
Марина промолчала. Спорить с этой женщиной было всё равно что биться головой о бетонную стену — больно и бесполезно. Она мысленно досчитала до десяти и включила поворотник.
Валентина Петровна всегда была той ещё штучкой. Когда Марина только вышла замуж за её сына Антона, свекровь встретила молодую невестку холодным взглядом и фразой: «Ну что ж, посмотрим, на что ты годна». И вот уже восемь лет Марина доказывала. Доказывала, что она хорошая жена, мать, хозяйка. Но для Валентины Петровны этого всегда было мало.
Сначала были придирки к готовке: «Что это за борщ? У меня Антон такого никогда не ел». Потом — к воспитанию детей: «Почему Даша до сих пор не умеет читать? Ей же уже пять!». Затем — к работе: «Зачем тебе эта твоя редакция? Женщина должна быть дома, семьёй заниматься, а не по офисам шастать».
Но самым страшным было то, что Антон никогда не вступался за жену. Он лишь отмахивался: «Да не обращай внимания, это у неё характер такой. Зато какой пирог печёт!»
И вот теперь, после перелома, Валентина Петровна окончательно почувствовала себя императрицей. Марина должна была возить её трижды в день: утром в поликлинику на процедуры, в обед к подруге Тамаре на чай, вечером обратно домой. При этом свекровь даже не благодарила. Наоборот — критиковала каждый манёвр, каждый поворот, каждую скорость.
— Тебе бы права сдать заново, — продолжала теща, разглядывая свой маникюр. — Ездишь отвратительно. Антон бы за десять минут довёз, а ты полчаса тащишься.
— Антон на работе, — напомнила Марина, паркуясь у подъезда дома свекрови. — И, кстати, он тоже считает, что я езжу нормально.
Валентина Петровна скривилась, словно попробовала лимон.
— Мой сын слишком мягкий. Он тебя жалеет. А ты этим пользуешься, вьёшь из него верёвки. Думаешь, я не вижу? Ты всегда была хитрой.
Марина глубоко вдохнула. Ещё чуть-чуть, и она сорвётся. Ещё одно такое слово — и она просто развернётся и уедет, оставив эту ядовитую женщину посреди двора с костылями.
Но она не могла. Потому что Антон попросил. Потому что это его мать. Потому что так принято — помогать родителям мужа, терпеть, проглатывать обиды.
— Давайте я помогу вам выйти, — устало предложила Марина, выходя из машины.
— Не надо! Я сама справлюсь. С твоей помощью я ещё и вторую ногу сломаю, — парировала свекровь, неуклюже вылезая на тротуар.
Марина проводила её взглядом до подъезда, дождалась, пока Валентина Петровна скроется за дверью, и только тогда позволила себе закрыть лицо руками. Голова раскалывалась. Спина болела. А впереди ещё целый день работы в редакции, потом забрать детей из садика, приготовить ужин, проверить уроки у старшего.
Телефон завибрировал. Сообщение от Антона: «Мам написала, что ты её плохо довезла. Сказала, что чуть не укачало. Будь аккуратнее, ладно? Она всё-таки больная».
Марина швырнула телефон на пассажирское сиденье и завела машину. Руки дрожали от злости.
На следующее утро началось по новой. Марина приехала за свекровью ровно в восемь, как та требовала. Но Валентина Петровна вышла лишь в половине девятого, недовольно пыхтя и демонстративно хромая сильнее обычного.
— Ты бы хоть помогла мне дверь открыть! — заявила она, садясь в машину. — Стоишь как истукан!
— Я предлагала помощь вчера. Вы отказались, — напомнила Марина, заводя мотор.
— Вчера было вчера! А сегодня у меня нога разболелась так, что я всю ночь не спала. Ты бы хоть спросила, как я себя чувствую. Но тебе, конечно, всё равно. Лишь бы отвезти и отделаться.
Марина промолчала. Она научилась молчать. Это был её единственный способ не взорваться окончательно.
— И вообще, я думала, — продолжала свекровь, устраиваясь поудобнее, — может, вы с Антоном переедете ко мне на время? Я же одна, больная. Мне нужен уход. А вы живёте в своей однушке, как в коробке спичечной. У меня трёхкомнатная квартира. Простора полно. Дети мои внуки, между прочим. Должны рядом быть, бабушку навещать.
Марина почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Переехать к свекрови? Жить под одной крышей с этой женщиной, которая каждую минуту критикует, учит, указывает?
— Я подумаю, — нейтрально ответила она, хотя внутри всё кричало: «Никогда! Ни за что!»
— Что тут думать-то? — возмутилась Валентина Петровна. — Любая нормальная невестка была бы счастлива помочь свекрови! А ты носом воротишь. Думаешь, я не вижу? Ты всегда меня недолюбливала. С самого начала. Я же чувствую.
Марина стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть. Она довезла свекровь до поликлиники молча, высадила и уехала, даже не попрощавшись.
Весь день Марину преследовали мысли о разговоре. Переезд к свекрови означал конец её жизни. Это означало ежедневные придирки с утра до ночи. Это означало, что Валентина Петровна будет контролировать каждый шаг: как Марина готовит, как одевает детей, во сколько приходит с работы.
Вечером, когда Антон вернулся домой, Марина решила поговорить с ним серьёзно.
— Твоя мама предложила нам переехать к ней, — начала она, когда дети легли спать.
— Знаю, — кивнул Антон, разматывая шарф. — Она мне звонила. Неплохая идея, вообще-то. Квартира у неё большая, нам тут тесновато. И маме легче будет, не придётся её каждый день катать.
Марина замерла.
— То есть ты серьёзно это рассматриваешь?
— А что такого? — пожал плечами муж. — Временно же. Пока нога не срастётся. Месяца два-три. Заодно и деньги на съём сэкономим… хотя нет, мы же свою квартиру имеем. Ну, в общем, удобно всем.
— Антон, ты понимаешь, о чём говоришь? — Марина почувствовала, как голос начинает дрожать. — Жить с твоей матерью — это ад. Она меня каждый день унижает. Придирается к каждой мелочи. Я не выдержу этого ежедневно!
Антон нахмурился.
— Марин, ну ты преувеличиваешь. Мама просто прямолинейная. У неё характер такой. Она не со зла. Просто говорит, что думает.
— Она говорит, что я езжу как черепаха, что готовлю невкусно, что неправильно воспитываю детей! — выпалила Марина. — Она ни разу не сказала мне спасибо за то, что я вожу её каждый день! Ни разу!
— Ну так это её сын, — резонно заметил Антон. — Мои родители. Само собой, что мы должны помогать. Чего ты хочешь — медаль?
Марина почувствовала, как внутри поднимается волна ярости, такая мощная, что перехватило дыхание.
— Я хочу уважения, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Я хочу, чтобы моё мнение учитывалось. Я хочу, чтобы ты был на моей стороне. Хотя бы иногда.
Антон вздохнул, словно она капризничала из-за ерунды.
— Марин, давай не будем драматизировать. Мама сломала ногу. Ей нужна помощь. Мы — семья. Семья помогает. Или ты против семейных ценностей?
Он говорил так, словно это было очевидным, не требующим обсуждений фактом. И в этот момент Марина поняла: её мнение для него не имеет значения. Она просто функция. Жена. Мать. Водитель. Сиделка. А не человек с чувствами, эмоциями, границами.
— Я не переезжаю к твоей матери, — твёрдо сказала она.
— Мы ещё поговорим об этом, — отрезал Антон и ушёл в ванную.
Но Марина знала: разговор окончен. Решение принято. И она его не принимала.
Следующие два дня Марина продолжала возить свекровь, но всё внутри неё кипело. Валентина Петровна становилась всё более требовательной. То ей нужно было заехать в аптеку. То в магазин. То к знакомой на пять минут, которые растягивались на час. Марина чувствовала, как терпение заканчивается.
А потом случилось то, что стало последней каплей.
Вечером, забирая свекровь от подруги, Марина приехала на десять минут позже. Пробка на дороге, ничего не поделаешь. Но Валентина Петровна встретила её взглядом палача.
— Ты где шлялась? — процедила она, тяжело опускаясь в машину. — Я тебя двадцать минут ждала! На морозе! С больной ногой!
— Извините, пробка была…
— Пробка! Всегда у тебя отговорки! — перебила свекровь. — Ты специально опаздываешь! Чтобы мне назло! Я же вижу, что ты меня ненавидишь. Думаешь, я слепая?
Марина крепче сжала руль. Не реагировать. Просто довезти и уехать.
Но Валентина Петровна не собиралась останавливаться.
— Антон женился на тебе по глупости. Я ему говорила: не связывайся с этой. Не ровня она тебе. Но он влюбился, дурачок. А теперь расхлёбывает. Ты ни готовить не умеешь, ни детей воспитывать. Даже возить нормально не можешь!
Что-то внутри Марины оборвалось. Тонкая ниточка терпения, которую она держала восемь лет, лопнула с тихим звуком.
— Выходите, — ровно сказала Марина, останавливая машину прямо посреди дороги.
— Что? — опешила свекровь.
— Я сказала: выходите. Немедленно.
— Ты что, совсем обнаглела?! Мы посреди улицы!
— Вы оскорбляете меня. Унижаете. Я восемь лет это терплю. Но сегодня — всё. Выходите. Или вызывайте такси. Или идите пешком. Но больше я вас не повезу. Никуда. Никогда.
Валентина Петровна покраснела от возмущения.
— Да как ты смеешь?! Я твоя свекровь! Я мать твоего мужа!
— И именно поэтому я столько терпела, — Марина повернулась к ней. В её глазах горели холодные огоньки. — Но мне всё равно, чья вы мать. Вы — токсичный, ядовитый человек. Вы превращаете жизнь окружающих в ад. И я больше не намерена быть вашей жертвой.
Свекровь задохнулась от ярости.
— Вот же… бесстыжая! Антон об этом узнает! Он тебя выгонит!
— Пусть, — пожала плечами Марина. — Зато я наконец-то смогу дышать.
Она вышла из машины, обошла её, открыла заднюю дверь и жестом указала на выход. Валентина Петровна сидела, тяжело дыша, красная от злости. Но Марина не отступала.
— Выходите. Сейчас.
Свекровь, продолжая материться сквозь зубы, кое-как вылезла, опираясь на костыли. Марина захлопнула дверь, села за руль и уехала, даже не взглянув в зеркало заднего вида.
Она ехала домой и плакала. Плакала от облегчения, от страха, от освобождения. Она знала, что сейчас начнётся скандал. Антон позвонит. Будет кричать. Обвинять. Защищать мать.
И точно — не прошло и пятнадцати минут, как телефон разрывался от звонков. Марина сбросила первый. Второй. Пятый. На десятый — ответила.
— Ты вообще в своём уме?! — заорал Антон. — Мама только что позвонила, рыдает! Ты бросила её на улице! Больную женщину!
— Я не бросила, — спокойно ответила Марина. — Я отказалась её возить. Есть разница.
— Какая разница?! Она с костылями! Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Я поставила границы. Твоя мать меня оскорбляет каждый день. А ты молчишь. Поддерживаешь её. И я устала.
— Она моя мать! — кричал Антон. — Она пожилая! Больная! А ты ведёшь себя как… как…
— Как человек, у которого есть самоуважение? — подсказала Марина. — Знаешь, Антон, я поняла одну вещь. Я не обязана терпеть унижения. Ни от кого. Даже от матери мужа.
— Тогда вали! — рявкнул он. — Вали отсюда со своими границами! Мне такая жена не нужна!
Марина молча положила трубку.
Она знала, что впереди будет нелегко. Развод. Дележ имущества. Дети. Но она также знала другое: она больше не намерена жить в клетке, которую построили для неё чужие ожидания.
Она свободна.
Утром Марина проснулась с ясной головой. Она накормила детей завтраком, отвела в садик и школу. Потом вернулась домой и начала собирать вещи. Не торопясь. Методично.
Антон явился вечером с красными глазами.
— Марин, давай поговорим, — устало сказал он.
— О чём? — спросила она, складывая детские игрушки в коробку.
— О нас. О маме. Я… я понимаю, что она иногда перегибает. Но это же не повод…
— Антон, ты не понимаешь, — перебила его Марина. — Восемь лет я была удобной. Тихой. Терпеливой. А твоя мать стирала меня как личность. И ты ей помогал. Каждый раз, когда молчал. Каждый раз, когда не вставал на мою защиту.
— Но я люблю тебя…
— Любовь без уважения — это не любовь, — сказала Марина, глядя ему в глаза. — Это привычка. Ты любишь удобную жену, которая обслуживает твою мать и не возражает. А я больше не хочу быть удобной.
Антон сел на диван, уронив голову в ладони.
— Что теперь будет?
— Ты вернёшься к маме. Будешь возить её сам. Заботиться. Решать её проблемы. Как и должен, раз для тебя она важнее семьи. А я начну жить своей жизнью. С детьми. Без токсичности. Без постоянного чувства вины.
Она застегнула молнию на последней сумке.
— Я ухожу к родителям. Адвокат свяжется с тобой насчёт развода.
Антон молчал. Он понимал: она не вернётся.
Марина вышла из квартиры с лёгким сердцем. Впервые за долгие годы она чувствовала себя живой. Свободной. Сильной.
Свекровь больше никогда не называла её. Антон женился через год на другой женщине — тихой, удобной, которая безропотно возила Валентину Петровну и слушала её упрёки.
А Марина устроилась на новую работу, сняла двухкомнатную квартиру, занялась детьми и собой. Она больше никому не доказывала свою ценность. Она просто жила.
И это было самое правильное решение в её жизни.
