Ксения замерла у двери с ключом в руке. Дверь была приоткрыта — свекровь опять явилась без звонка. В левой руке торт «Наполеон», который Антон любил с детства, в правой — букет бордовых роз. В сумке — конверт от нотариуса, тяжёлый, как слиток.
Две квартиры от крёстной Марии Сергеевны, которую она пять лет возила по больницам, пока та угасала. Двушка на Невском и студия на Лиговском. Конец ипотеке, конец нищете, конец десятилетней жизни в однушке, где даже развернуться негде.
Она хотела войти с триумфом, выложить документы на стол, обнять мужа и сказать: мы свободны.
Но из кухни летел голос Людмилы Петровны, резкий и привычный, будто она тут хозяйка:
— Десять лет ты пашешь на автосервисе, а толку? Она ни детей тебе, ни денег нормальных. Только анализы да врачи, куда деньги уходят — непонятно. Я тебе сто раз говорила, Елена Викторовна была бы в сто раз лучше. У той трое уже, квартира трёшка от родителей, и сама — не чета этой.
Ксения прижалась спиной к стене. Розы кольнули ладонь, но пальцы не разжались.
— Мам, не надо, — голос Антона был тихим, и в этой тишине не было защиты, только усталость. — Я больше не тянусь. Серёга дом строит, у Витька третий в пути. А я что? Я просто выживаю. И не знаю, зачем.
Молчание. Долгое. Ксения ждала, что он скажет хоть слово в её защиту. Хоть одно. Но Антон молчал, и в этом молчании было согласие.
Она отошла от двери, спустилась на первый этаж, выждала, пока свекровь выйдет из подъезда. Потом поднялась обратно и вошла в квартиру.
Антон стоял у окна, потирал виски. Обернулся, попытался улыбнуться — привычная маска уставшего мужа.
— А, Ксюш. Мама заходила, ты знаешь, как она… Ну, сама понимаешь.
Ксения поставила торт на стол. Букет бросила рядом. Села, спина прямая, руки на коленях.
— Я была у нотариуса. Мария Сергеевна оставила мне всё. Две квартиры — двушку на Невском, студию на Лиговском. Плюс счёт. Можно закрыть ипотеку и ещё останется.
Антон замер. Потом лицо его расплылось в изумлении, глаза загорелись — жадно, по-детски. Он шагнул к ней, протянул руки:
— Ксюша! Господи, это же спасение! Наконец-то! Мы выплывем, понимаешь? Всё наше!
Она не двинулась. Смотрела на него, как на чужого.
— Наше?
Он замер, уловив интонацию. Лицо побледнело.
— Моё, Антон. Я слышала ваш разговор. Весь. Как я не даю тебе детей. Как надо было брать Елену Викторовну с квартирой и тремя готовыми. Как ты не знаешь, зачем всё это. Слышала каждое слово.
Он шагнул назад, затряс головой:
— Это мама давила, ты же знаешь её! Я просто устал, сорвался, но я не думаю так, клянусь!
— Ты молчал. Когда она говорила, ты молчал. Это и есть твоё мнение.
Он попытался подойти, схватить её за руку, но Ксения встала, и он застыл.
— Квартиры мои. Деньги мои. Завтра подаю на развод. Ипотеку закрывай сам, раз ты так пашешь. Живи, как хочешь. Хоть с Еленой Викторовной. Только без меня. И без копейки.
Она взяла сумку, пошла к двери. Антон кинулся следом, заговорил громче:
— Ксюха, стой! Десять лет же! Я люблю тебя, честное слово!
Она остановилась на пороге, обернулась. Лицо спокойное, почти безразличное:
— Ты любил картинку. Жену, детей, квартиру. А меня ты так и не полюбил.
Дверь закрылась тихо. Ксения спустилась по лестнице, вышла на улицу, и только там поняла, что дышит впервые за десять лет без камня на груди.
Людмила Петровна позвонила на следующий день в семь утра. Ксения взяла трубку, слушала молча.
— Ксеня, ты что, совсем? Семью разрушить из-за ерунды? Я погорячилась, бывает. Антон ночь не спал, весь извёлся. Приезжай, поговорим по-человечески.
— Людмила Петровна, вы назвали меня бесплодной нахлебницей. Антон молчал. Вот и всё. Спасибо вам за честность.
— Да что ты себе позволяешь! Кто ты без него? Никто! Он тебя с улицы поднял, десять лет тянул на себе, а ты теперь…
Ксения сбросила звонок. Заблокировала номер. Потом заблокировала Антона. Потом всех общих знакомых, которые начали названивать с утра с вопросами и советами помириться.
Через неделю она переехала в квартиру на Невском. Мебель купила простую, но новую. Окна выходили на проспект, свет лился мягкий, и в этом свете ничто не напоминало о прошлом.
Антон пытался прийти — консьержка позвонила снизу, спросила, пропускать ли. Ксения ответила коротко: нет. Он постоял в холле с букетом, потом ушёл. Букет оставил на стойке — консьержка выбросила его через час.
Прошло два месяца. Ксения открыла магазин винтажной одежды в студии на Лиговском. Небольшой, уютный, для своих. Дело пошло — оказалось, что десять лет в продажах научили её понимать людей и их желания лучше, чем она думала.
Однажды вечером, закрывая магазин, она увидела Антона на другой стороне улицы. Он стоял у машины — старой, видавшей виды — и смотрел на витрину. Ксения вышла, заперла дверь, пошла к метро. Он окликнул её:
— Ксюша! Постой!
Она остановилась, обернулась. Он выглядел усталым, постаревшим, будто за два месяца прошло два года.
— Мне нужно сказать… Я понял, что был неправ. Совсем неправ. Может, начнём сначала? Я изменюсь, честно.
Ксения посмотрела на него долго. Потом покачала головой:
— Антон, ты не был неправ. Ты был честен. Первый раз за десять лет. Я тебе за это благодарна. Без той честности я бы до сих пор жила в твоей однушке и думала, что всё нормально.
— Из-за одного разговора всё рушить? Это же глупость!
— Из-за десяти лет, когда ты меня терпел. Из-за того, что твоя мама сказала правду вслух, а ты промолчал. Мне не нужен тот, кто терпит. Мне нужен тот, кто выбирает. А ты не выбирал. Ты просто был рядом, потому что так удобнее.
Она развернулась и пошла прочь. Антон крикнул ей вслед:
— А квартиры? Ты хоть понимаешь, что я один не вытяну ипотеку?
Ксения обернулась через плечо:
— Продай что-нибудь. Или попроси у Елены Викторовны. У неё ведь трёшка.
Она ушла, не оглядываясь. Антон стоял посреди тротуара, и прохожие обходили его, как столб.
Ещё через месяц Людмила Петровна появилась в магазине. Зашла с видом королевы, оглядела полки с одеждой, поджала губы.
— Вот чем ты теперь занимаешься? Тряпками торгуешь? Антон из-за тебя машину продал, чтобы ипотеку платить. Ты хоть совесть имеешь?
Ксения сидела за стойкой, разбирала новую партию платьев. Подняла глаза, посмотрела на свекровь спокойно:
— Людмила Петровна, ваш сын десять лет жил со мной и молчал, когда вы меня оскорбляли. Это его выбор. Я вам ничего не должна. Выйдите, пожалуйста, или я вызову охрану.
— Да как ты смеешь! Я тебя…
— Вы меня ничему не учили. Вы учили меня терпеть и молчать. Я больше не хочу. Выйдите.
Людмила Петровна попыталась ещё что-то сказать, но Ксения взяла телефон, начала набирать номер. Свекровь развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что звякнули вешалки.
Ксения вернулась к платьям. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Она думала, что будет больно, страшно, стыдно. Но было только спокойствие. Холодное, твёрдое, как лёд.
Вечером она закрыла магазин, поднялась к себе на Невский, села у окна. Город жил своей жизнью — машины, люди, огни. Где-то там Антон считал, как растянуть деньги до зарплаты. Где-то Людмила Петровна кусала локти, поняв, что упустила две квартиры из-за одного разговора.
А она здесь. В своей квартире, в своей жизни, которую больше никто не смеет обсуждать на её же кухне.
Ксения достала телефон, открыла заметки. Там был список — планы на магазин, идеи, мечты. Она добавила новую строчку: «Жить так, чтобы никогда больше не подслушивать у собственной двери».
Потому что когда подслушиваешь — значит, уже боишься услышать правду. А правды бояться не надо. Надо просто жить с теми, кто говорит её в лицо, а не за спиной.
