Живо жарь котлеты! Мать с сестрой едут знакомиться! — Максим даже не поднял взгляд от телефона.
Элла застыла у зеркала с блузкой в руках. Через час выезжать на презентацию, которую готовила полгода. Презентацию, от которой зависит контракт, повышение, вся её дальнейшая карьера.
— Что ты сказал?
— Ты глухая? Виктория Петровна с Аллой будут к десяти. Надо их накормить нормально, а не твоими перекусами. Чтоб видели, что ты хозяйка, а не только по офисам бегаешь.
Элла медленно повернулась к нему.
— Максим, я тебе месяц назад говорила про эту встречу. Мы перенесём знакомство на неделю, я…
— Ничего не перенесём, — он встал, подошёл, взял её за плечи. Не нежно. — Мать два часа ехать будет, билеты купила. Ты думаешь, я её из-за твоей работки отменю?
— Это не работка, это…
— Это ничего не значит по сравнению с семьёй, — Максим махнул рукой. — Коллега твой проведёт или завтра перенесут. А вот жена должна уметь принять родню, накормить, показать себя. Или ты замуж не собираешься?
Элла схватила телефон с комода. Ноль восемь двадцать. Если сейчас выйти — успеет.
— Я еду.
Максим шагнул быстро и выхватил телефон из её руки. Резко, так что она ахнула.
— Никуда ты не едешь.
— Отдай.
— Не отдам. И ключи от машины я уже спрятал, и от квартиры тоже, — он сунул её мобильный в карман спортивок, скрестил руки на груди. — Так что выбирай. Или готовишь и знакомишься с семьёй, или можешь идти пешком. Только подумай, что для тебя важнее — я или твоя карьера.
Элла стояла посреди своей собственной квартиры, а Максим загородил дверь. Массивный, уверенный, спокойный. Он знал, что выиграл.
— Пойми, это важно…
— Карьера, карьера, — он передразнил её, и в усмешке было столько презрения, что Элла почувствовала, как внутри что-то обрывается. — Через полгода мы женимся. Детей рожать будешь. А ты всё по телефону шепчешься с клиентами. Мне такая жена не нужна.
— Тогда зачем ты со мной?
— Думал, образумишься. Но вижу, не образумилась. Ну так я тебе помогу. Пошли на кухню, фарш размораживается, капусту я достал.
Элла посмотрела на часы. Восемь тридцать пять. Каждая минута била по вискам. Она могла закричать, могла попытаться выбежать, но он стоял у выхода, и она понимала, что физически не пройдёт.
Она прошла на кухню. Села. Взяла нож. Посмотрела на капусту. Максим включил телевизор, растянулся на диване, прибавил громкость. Футбол.
Элла начала резать. Медленно. Слёзы текли сами, она даже не вытирала. Просто резала капусту, ставила сковородку, лепила котлеты. Девять двадцать. Девять сорок. Без пяти десять.
Звонок в дверь.
Виктория Петровна была статная женщина в длинном пальто, рядом стояла её дочь Алла. Максим распахнул дверь, широко улыбнулся.
— Мам, проходите! Элла как раз обед готовит, всё для вас!
Виктория Петровна шагнула в прихожую и остановилась. Элла стояла у плиты в домашних штанах и застиранной футболке, с красными глазами. Сковородка дымилась.
Виктория Петровна сняла перчатки. Медленно. Не сводя глаз с сына.
— Максим, подойди сюда.
— Мам, проходите в комнату, сейчас накроем…
— Я сказала, подойди сюда, — голос тихий, но Максим осёкся.
Он подошёл. Виктория Петровна обернулась к Элле, потом снова к сыну.
— Где её телефон?
— Какой телефон?
— Не ври. Где телефон и ключи?
Максим попытался улыбнуться.
— Мам, мы просто…
— У тебя три секунды. Или отдаёшь, или я сама достану.
— Да ты чего?! Я хотел, чтобы она нормально вас встретила! У неё работа подождёт, а вы два часа ехали!
Виктория Петровна подняла руку и ударила его по щеке. Звонко. Максим отшатнулся, схватился за лицо.
— Ты кто такой? — она говорила тихо, но каждое слово резало. — Ты кто такой, чтобы запирать женщину? Прятать телефон? Заставлять жарить котлеты, когда у неё презентация?!
— Мам, я не…
— Заткнись. Двадцать лет я прожила с твоим отцом. Двадцать лет он решал за меня всё. Я думала, воспитала тебя другим. А ты такой же.
Она развернулась к Элле.
— Как вас зовут?
— Элла.
— Во сколько встреча?
— В одиннадцать. Но я опоздала, не успею…
— Успеете. Максим, телефон. Сейчас.
Виктория Петровна полезла в карман его спортивок, выудила телефон, протянула Элле. Потом снова к сыну.
— Ключи где?
— В тумбочке, — он смотрел в пол.
— Алла, принеси.
Алла метнулась, вернулась, передала связку. Виктория Петровна сжала руку Эллы.
— Езжайте. Не оборачивайтесь.
Элла влетела в офисный центр в одиннадцать ноль пять, взлетела на лифте, ворвалась в переговорную. Коллега Сергей уже начал, клиенты сидели с каменными лицами. Он обернулся, в глазах мелькнуло облегчение.
— Элла Викторовна, наконец-то. Переходим к финансовому блоку.
Она села, открыла ноутбук. Руки дрожали. В голове стучало. Но она начала говорить — чётко, с цифрами, графиками, прогнозами. Она говорила так, будто последние два часа не стояла на кухне со слезами на лице.
В половине первого клиенты подписали договор. Сергей пожал ей руку. Элла вышла в коридор, прислонилась к стене, закрыла глаза.
На телефоне три пропущенных от Максима. Она удалила, не читая. И сообщение от незнакомого номера.
«Элла, это Виктория Петровна. Простите моего сына. Я увезла его. Больше не потревожит. Вы сильная. Не теряйте себя. Мой номер был на бумажке у него в кармане.»
Элла прочитала дважды и выдохнула.
Вечером она вернулась домой. Максим забрал вещи. На столе записка: «Ты выбрала работу вместо семьи. Не удивляйся, что останешься одна.»
Элла скомкала её, выбросила. Открыла окно, впустила воздух. Тишина была густой, но лёгкой. Она не чувствовала себя так свободно уже месяцы.
Ответила Виктории Петровне: «Спасибо. Вы спасли меня.»
«Нет. Вы спасли себя сами.»
Через полгода Элла получила повышение. Корпоратив в ресторане, белые скатерти, живая музыка, коллеги в костюмах. Она стояла у бара, разговаривала с директором о новом проекте.
— Элла Викторовна, вам ещё минеральной? — услышала за спиной.
Обернулась. Максим. В чёрной форме официанта, с подносом, с потухшим взглядом и ссутуленными плечами. Он постарел. Или осунулся.
— Не надо. Спасибо.
— Элла, подожди, — он шагнул ближе, понизил голос. — Можно поговорить? Пять минут?
Она посмотрела на него. Без злости. Без жалости.
— О чём?
— Извиниться хочу. Тогда я был неправ. Совсем. Мать объясняла, но я не слушал. Меня со склада уволили, съехал, теперь здесь. И вот… понял, каким был. Прости меня.
Элла взяла бокал, сделала глоток. Музыка играла лёгкую мелодию, за соседним столиком смеялись.
— Я тебя прощаю. Но это не значит, что хочу с тобой говорить. Иди работай.
Он открыл рот, хотел добавить что-то, но она уже отвернулась. Максим постоял секунду, потом ушёл, сутулясь.
Директор вернулся с бокалом, кивнул в сторону Максима.
— Знакомый?
— Был когда-то, — Элла пожала плечами. — Очень давно.
Она допила воду, поставила бокал на стойку. Музыка играла, люди смеялись, жизнь продолжалась. А Максим носил подносы где-то в углу зала, и это была его расплата. Не её месть. Просто жизнь расставила всё по местам.
Элла вышла на террасу, прислонилась к перилам. Город внизу светился огнями. Она стояла одна, в своём платье, со своей карьерой, со своей свободой. И это было достаточно.
Иногда расплата приходит не как наказание, а как урок. Иногда самое страшное — остаться в ловушке, которую построил другой человек. А самое смелое — открыть дверь и выйти, даже не зная, что дальше.
Она вышла тогда. И не пожалела ни разу.
