— А чего у нас, мышь в холодильнике повесилась? Яра, где ужин? Я домой пришел, а тут шаром покати!
Голос Сергея перекрыл даже бубнеж телевизора, где в новостях опять пугали ростом цен на ЖКХ. Он стоял посреди кухни, распахнув дверцу нашего старого «Атланта». Лампочка внутри мигала, действуя на нервы.
Я сидела в прихожей на пуфике. Только что зашла. Пакет из «Пятерочки» с логотипом, врезавшимся в пальцы, стоял у ног. В нем — молоко, хлеб, десяток яиц (по акции, С0, повезло) и килограмм картошки. Спина гудела так, будто мне туда ломом ударили. Ноги в зимних сапогах отекли, правый замок не расстегивался, заело молнию.
— Сереж, я только вошла. — Голос сиплый. В колл-центре сегодня был ад, клиенты орали с девяти до шести. — Ты дома с пяти часов. Мог бы пельмени сварить.
— Пельмени? — Сергей захлопнул холодильник. Звук был глухой, чавкающий — резинка уплотнителя давно отходила. — Я нормальной еды хочу! Мяса! Котлет! Я мужик, я устал. Я на заводе не бумажки перекладываю.
Он прошел в комнату, шаркая стоптанными тапками. Упал на диван. Пружины жалобно скрипнули. Взял пульт.
— Давай, шевелись. Картохи пожарь. С салом. И огурцы открой, те, что теща передала.
Я наконец стянула сапог. В нос ударил запах несвежих носков — мои или его, уже не разобрать, в квартире пахло затхлостью и жареным луком от соседей.
Зачесался нос. Я потерла его грязной рукой (поручни в автобусе были липкие).
Во рту пересохло. Я хотела пить. Дико хотела пить.
Встала. Прошла на кухню.
На столе — крошки. Утром он ел бутерброды, даже доску не протер. Кружка с недопитым чаем оставила коричневый круг на клеенке. В раковине — гора посуды. Сковорода с засохшим жиром стоит там со вчерашнего вечера.
— Ты устал? — спросила я громко, чтобы он услышал в зале.
— Устал! — донеслось оттуда. — Спина отваливается. Давление, наверное. Погоду крутит.
Я посмотрела на пакет с продуктами.
На грязную плиту.
На липкую ручку шкафчика, которую давно надо было отмыть «Азелитом», да все руки не доходили.
Внутри что-то щелкнуло. Тихо так. Как будто лопнула струна.
Достала из пакета кефир. И булку.
Села за стол. Прямо так, в кофте.
Открыла кефир. Сделала глоток.
Сергей пришел через десять минут. Встал в дверях, почесывая живот через растянутую майку.
— Не понял. Ты че сидишь? Где картошка?
— Картошка в пакете. Сковорода в раковине. Масло в шкафу.
— И че? — Он нахмурился.
— И всё. — Я отломила кусок булки. — Ты устал. Я тоже устала. Значит, ужина не будет. Я вот кефир попью и спать.
— Ты сдурела? — Сергей вытаращил глаза. — Я голодный! Я кормилец! Моя зарплата — это основа бюджета!
— Твоя зарплата, Сережа, уходит на погашение кредита за твою же машину и на бензин. А живем мы на мою. И коммуналку плачу я. И продукты эти, — я кивнула на пакет, — купила я. Так что кормилец из тебя, как из меня балерина.
— Ах ты… попрекать вздумала? — Он побагровел. — Да я… Да если бы не я… Встала и пошла готовить! Живо! Это твоя бабская обязанность!
Я посмотрела на него. Спокойно так.
У меня даже руки не дрожали.
— Нет.
— Что нет?
— Нет, не пойду. И мыть за тобой не буду. Устал? Отдыхай. Я тоже отдыхаю.
Сергей постоял, посопел. Понял, что криком не взять.
— Ну и ладно! — гаркнул он. — Сама потом прощения просить будешь! Посмотрим, как ты без меня завоешь!
Он хлопнул дверью кухни. Ушел в спальню.
Через минуту слышно было, как он кому-то звонит.
— Алло, мам? Да, привет… Да ничего… Слушай, у тебя поесть есть чего? Да Надька с ума сошла, голодом морит… Ага… Сейчас приеду.
Я допила кефир.
Встала.
Пошла в ванную. Загрузила стирку. Только свои вещи. Его джинсы, валявшиеся комом на полу, перешагнула.
***
Прошло три дня.
Квартира медленно, но верно превращалась в свинарник.
В раковине посуда уже не помещалась, она громоздилась на столе. Запахло кислым. Мусорное ведро переполнилось, пакет никто не выносил (обычно я выставляла его в коридор, а он захватывал утром, но теперь я просто игнорировала этот факт).
Сергей питался у мамы или перебивался шаурмой. Домой приходил злой, молчаливый.
Я ела на работе в столовой, а вечером — йогурт или фрукты.
Посуду за собой мыла сразу. Одну тарелку, одну ложку.
В среду вечером он не выдержал.
У него закончились чистые носки.
Я сидела в кресле, листала ленту в телефоне.
Он ворвался в комнату, держа в руках один дырявый носок.
— Это что?! — Он тряс носком перед моим лицом.
— Носок. Черный. Хлопковый. — Я не оторвалась от экрана.
— Почему в ящике пусто? Где чистые? Я завтра на совещание иду! Мне что, в грязном идти?
— Постирай. — Я пожала плечами. — Машинка в ванной. Порошок на полке. Режим «Хлопок», 40 градусов. Справишься? Или инструкцию в интернете найти?
— Ты издеваешься? — Он швырнул носок на пол. — Я мужик! Я не должен стирать! Это унизительно!
— Унизительно, Сережа, это когда ты, здоровый лось, орешь на жену из-за куска колбасы, пока она с сумками корячится. Унизительно — это когда я прошу тебя полку прибить полгода, а ты «устал». А кнопку на стиралке нажать — это не унизительно. Это бытовой навык. Как попу вытирать.
— Да пошла ты! — Он пнул кресло. — Я маме позвоню! Она придет и порядок наведет! И тебе стыдно будет!
— Звони. Пусть приходит. Тряпку я ей выдам.
Он ушел на кухню. Гремел там чем-то. Слышно было, как упала крышка от кастрюли. Мат. Звон разбитого стекла.
Я не вышла.
Начала ковырять заусенец на пальце. Больно. Кровь выступила. Сунула палец в рот. Вкус железа.
Утром он ушел на работу в разных носках. Один черный, другой темно-синий. Я видела, как он пытался натянуть штанину пониже, чтобы не было видно.
***
В пятницу вечером я пришла домой.
В квартире было подозрительно тихо. И… чисто?
Нет, не чисто. Просто мусор исчез.
На кухне за столом сидела свекровь. Галина Петровна.
Она была в резиновых перчатках. Перед ней стояла моя любимая сковорода, отдраенная до блеска.
Сергей сидел рядом, ел суп. Домашний, наваристый.
— О, явилась, — сказала свекровь, не поворачивая головы. — Ну здравствуй, неряха.
Я поставила сумку на пол.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Какими судьбами?
— Сына спасаю! — Она сняла перчатку, шлепнула ею по столу. — Ты что устроила? В квартире срач, мужик голодный, в рванье ходит! Тебе не стыдно? Я, старая женщина, через весь город ехала, чтобы г**но за тобой разгребать!
— А я вас не просила. — Я прошла к холодильнику. Достала воду. Пить хотелось страшно. — Сергей взрослый мальчик. Мог бы сам убрать. Или клининг вызвать, если руки не из того места.
— Клининг? — Свекровь рассмеялась. — Деньги девать некуда? Жена в доме на что?
— Жена — это партнер, Галина Петровна. А не бесплатная домработница. Я работаю столько же, сколько он. Получаю столько же. Почему я должна приходить и вставать во вторую смену у плиты, пока он на диване лежит?
— Потому что ты женщина! — рявкнул Сергей с набитым ртом. — Уют создавать — твое призвание!
— Мое призвание — быть счастливой. А не обслуживать бытового инвалида.
Я посмотрела на них. На довольного мужа, который снова почувствовал себя барином под крылом мамочки. На свекровь, которая сияла от чувства собственного превосходства.
И поняла: это всё. Тупик.
Он не поймет. Никогда. Для него это норма. Мама приехала, мама подтерла сопли, мама накормила. И я должна быть второй мамой. Только с функцией секса.
— Знаете что, — сказала я. — Доедайте суп. И уходите.
— В смысле? — Свекровь поперхнулась.
— В прямом. Галина Петровна, спасибо за чистоту. Сергей, собирай вещи.
— Ты меня выгоняешь? — Муж выронил ложку. Она звякнула о тарелку, брызги полетели на чистую скатерть.
— Да. Иди к маме. Там суп, там носки стирают, там ты «мужик и кормилец». А я устала. Я хочу приходить домой и отдыхать. А не воевать за право не быть служанкой.
— Квартира общая! — взвизгнул он.
— Квартира моей бабушки, Сережа. Ты забыл? Ты тут даже не прописан. У тебя регистрация закончилась месяц назад, я не продлевала.
Он побледнел. Вспомнил.
— Надя, ты не посмеешь… Из-за грязной тарелки?
— Не из-за тарелки. А из-за того, что ты меня не слышишь. И не уважаешь.
Свекровь встала. Грозно нависла над столом.
— Пошли, сынок! Пусть она тут гниет одна! Через неделю приползет, в ногах валяться будет! Кому она нужна в 50 лет? Старая, сварливая!
— Посмотрим, — сказала я.
Они ушли через час. Сергей забрал даже туалетную бумагу и начатую пачку сахара. Мелочный, жалкий.
Когда дверь захлопнулась, я закрыла засов.
В квартире было тихо. Пахло хлоркой (спасибо свекрови) и маминым супом.
Я вылила суп в унитаз.
Села на кухне.
Налила себе чаю.
Достала из заначки шоколадку.
За окном шумел дождь.
Одиночество? Нет. Свобода.
Впервые за двадцать лет я знала, что завтра утром в раковине не будет грязной посуды.
