Герман поднял рюмку так, будто поднимал флаг над захваченной территорией.
— За маму! За шестьдесят пять!
Тамара Семёновна кивнула, поправила брошь на груди. Сестра Ирина чокнулась вяло. А Екатерина пила воду — давно не пила за столом ничего крепче.
Герман опустил рюмку, вытер губы салфеткой.
— Кать, я подал на развод.
Она не вздрогнула. Даже бровью не повела. Продолжала резать салат, медленно, будто не услышала.
— Серьёзно, — добавил он громче. — Через неделю лечу в Дубай. С Ланой. Квартиру вам с Дениской оставлю. Не переживай.
Ирина замерла с вилкой в руке. Тамара Семёновна прикрыла глаза.
Екатерина отложила нож.
— Понятно. Завтра пятнадцатое.
Герман нахмурился.
— При чём тут пятнадцатое?
Она встала, вышла в коридор и вернулась с синим блокнотом. Положила его между тарелками. Открыла на закладке.
— День платежей. Ты забыл?
Он усмехнулся, откинулся на спинку стула.
— Катюш, я всё оплатил. Не волнуйся…
— Ты не оплатил ничего, — перебила она без эмоций. — Ты думал, что оплатил. А я считала.
Тамара Семёновна замерла. Ирина сжала губы.
Екатерина перевернула страницу.
— Ипотека. Рефинансирована три года назад под офис. Ставка привязана к индексу. Выросла. Теперь платёж не пятьдесят, а семьдесят пять тысяч.
Герман открыл рот, но она продолжила:
— Автокредит. Страховка кончилась. Ты не продлил. Штраф — сорок тысяч вместо двадцати.
Он побледнел.
— Кредит на дачу твоей мамы, — голос Екатерины оставался ровным. — Тридцать пять тысяч. Его платила я. По ночам, пока ты спал. Чтобы к маме коллекторы не пришли.
Тамара Семёновна вздрогнула.
— Катя, что ты…
— Завтра его не будет. Я больше не плачу.
Герман схватился за телефон. Полез в приложение банка.
— И последнее, — Екатерина посмотрела ему в глаза. — Твоя кредитка. Ты снял с неё наличные для Ланы? На шопинг?
Он молчал. Смотрел в экран.
— Когда снимаешь кеш, льготный период сгорает. Проценты капают с первого дня. Минимальный платёж — шестьдесят тысяч.
Она закрыла блокнот.
— Складывай. Семьдесят пять, сорок, тридцать пять, шестьдесят.
Двести десять тысяч. У тебя на счетах сто девяносто.
В комнате стояла тишина. Слышно было, как капает кран на кухне.
Герман смотрел в телефон. Баланс: 189 742 рубля.
— Ты… специально…
— Я ничего не делала специально, — ответила Екатерина. — Я просто перестала за тебя думать. Ты хотел свободы? Получай.
Она взяла сумку с подоконника.
— Денис! — крикнула в сторону детской. — Одевайся.
Мальчик вышел — бледный, с красными глазами. Молча натянул куртку.
— Куда? — Герман встал. — Катя, стой, давай поговорим…
— Ты сказал — я скучная, — она обернулась. — Так живи теперь весело. Один.
Дверь закрылась тихо.
Тамара Семёновна смотрела на сына, будто видела впервые.
— Двадцать лет она платила за мою дачу… — губы дрожали. — Двадцать лет. А ты…
Герман молчал.
— На моём юбилее. При всех.
Ирина встала, накинула шаль.
— Мам, пошли.
Они ушли, не попрощавшись.
Герман сел. Написал Лане: «Слушай, с вылетом проблема. Надо перенести на пару дней».
Ответ пришёл мгновенно: «Серьёзно? Я чемодан собрала. Что за проблема?»
Он не знал, что написать. Пальцы зависли над клавиатурой.
Написал: «Деньги задержали на счёте».
Три точки. Потом: «Герман, ты обещал пятизвёздочный. Я отпуск взяла!»
Он положил телефон экраном вниз.
Утром пятнадцатого на телефон посыпались уведомления.
«Платёж по ипотеке просрочен».
«Недостаточно средств».
«Ваша карта заблокирована».
Лана не отвечала на звонки. Он написал ещё раз — номер заблокирован.
Через два дня позвонила Ирина.
— Зачем ты названивал Лане?
— При чём тут ты?
— Она моя клиентка. Покупала у меня платье на твой Дубай. Я ей всё рассказала. Про то, что ты банкрот. Что жена тебя на цифрах поймала.
— Ты… зачем?
— А зачем ты Катю унижал? — голос Ирины был ледяным. — Двадцать лет она с тобой как с ребёнком нянчилась. И ты её скучной назвал. При сыне.
— Ира, это моя жизнь…
— Была твоя. Теперь у тебя вообще ничего нет.
Гудки.
Герман попытался дозвониться матери. Она сбросила. Написал: «Мам, нам надо поговорить».
Ответ пришёл через час: «Мне не о чём с тобой говорить».
Он сидел в пустой квартире и понимал, что это не его квартира. Никогда и не была — всегда была Катиной.
Продал машину перекупщику за полцены. Погасил самое горящее. На счету осталось двенадцать тысяч.
Офис пришлось закрыть — компаньон вышел из дела, забрав свою долю. Герман устроился агентом в чужое агентство. На оклад и процент.
Снял однушку на окраине. Старая мебель, обои в разводах. Соседи за стеной орали по ночам.
Он лежал на продавленном диване и смотрел в потолок. В холодильнике — пачка пельменей. На карте — три тысячи до зарплаты.
Месяц спустя встретил Екатерину у торгового центра. Она была с Денисом — загоревший, выше стал. На Кате новое пальто, причёска.
— Катя, подожди.
Она остановилась. Денис сжал её руку.
— Мам, пошли.
— Подожди, Ден. — Она посмотрела на Германа спокойно. — Что хотел?
Он растерялся. Хотел сказать «прости», но не вышло.
— Как ты узнала? Про все платежи?
Екатерина усмехнулась.
— Двадцать лет вела бухгалтерию. Каждый договор, каждую дату. Чтобы ты спокойно спал и играл в большого босса.
— Почему молчала?
— Любила. Но когда тебя называют скучной балластом при собственном ребёнке — любовь кончается.
Она взяла Дениса за руку.
— Алименты задерживаешь. Юрист напомнит.
Они ушли в толпу.
Герман смотрел им вслед и чувствовал, как внутри всё холодеет.
Ещё через месяц наткнулся на пост Ирины. Фото: Екатерина, Денис, Ирина и Тамара Семёновна в кафе. Все улыбаются. Подпись: «Семья — это те, кто рядом».
В комментариях кто-то спросил: «А где Герман?»
Ирина ответила: «Кто?»
Он закрыл телефон. Шёл к съёмной квартире под дождём, мимо витрин, мимо людей, которые спешили домой — туда, где их ждали.
У подъезда на него налетела соседка с тяжёлыми пакетами.
— Помочь?
Она посмотрела недоверчиво, кивнула.
Он донёс до двери. Она буркнула «спасибо» и скрылась. Даже не предложила чаю.
Герман вошёл в свою квартиру. Пустую. Включил свет — лампочка щёлкнула и погасла.
Он сел на диван в темноте. За окном гудел город. Где-то его бывшая жена укладывала их сына спать. Где-то его мать пила чай с женщиной, которая стала ей дочерью. Где-то сестра смеялась с подругами.
А он сидел в чужой квартире с перегоревшей лампочкой и думал о синем блокноте, который не удосужился открыть за двадцать лет.
В телефоне оставалось сообщение от матери — старое, полугодовой давности: «Катя закрыла кредит за дачу. Досрочно. Сказала — не хочет, чтобы я переживала. Я плакала, Герман. Ты понимаешь? Твоя бывшая жена обо мне заботится больше, чем родной сын».
Он так и не ответил тогда. Не знал, что сказать.
И сейчас не знал тоже.
Он перечитал сообщение ещё раз. Потом ещё. И вдруг понял — это было последнее, что мать ему написала. После этого она просто перестала. Как будто его не существовало.
Герман набрал её номер. Долгие гудки. Потом сброс.
Он хотел написать что-то, но так и не придумал. Что можно написать человеку, для которого ты больше не существуешь?
На следующий день в офисе коллега Лёша спросил:
— Гер, слушай, ты же риелтор был крутой, да? Свою контору держал?
— Ну да, — Герман пожал плечами.
— А че сейчас на окладе у Серёги?
Он промолчал.
— Бабу что ли проморгал? — Лёша хмыкнул. — У меня так было. Год бухал, потом опомнился. Ты главное не запускай.
«Опомниться», подумал Герман. Как будто это кнопка — нажал и всё вернулось.
Он опомнился ещё в тот вечер, когда Екатерина закрыла синий блокнот. Но опомниться и вернуть — это разные вещи.
Вечером он шёл мимо своего старого дома — того, где жил с Катей. Окна горели светом. В одном мелькнула тень — Денис. Делал уроки, наверное.
Герман остановился, посмотрел. Потом пошёл дальше — к своей съёмной однушке, где никто не ждал и никому он был не нужен.
У подъезда его окликнул незнакомый мужик — лет сорока, приятное лицо.
— Простите, вы случайно не в триста пятой живёте?
— Нет, в триста седьмой.
— А, понятно. Просто я тут к Екатерине Сергеевне пришёл, она в этом доме живёт. Вы случайно не знаете?
Герман замер.
— Екатерина Сергеевна?
— Ну да, она мне квартиру продаёт. Мы сегодня договор подписываем. Женщина огонь, честно. Всё чётко, без воды. Редко такие попадаются.
Герман кивнул машинально.
— Не знаю. Извините.
Мужик ушёл. А Герман стоял и понимал: она продаёт квартиру. Ту самую, которую он ей «милостиво оставил». Продаёт — и уезжает. Начинает заново.
Без него.
Он поднялся к себе, лёг на диван. Лампочку так и не поменял — лежал в темноте.
И вдруг вспомнил, как двадцать лет назад Катя сказала ему:
— Я буду с тобой, пока ты будешь человеком. Как перестанешь — уйду. И не удивляйся.
Он тогда засмеялся. Подумал — красиво сказала, но не серьёзно.
А она была серьёзно. Просто он не услышал. Как не услышал многого за эти двадцать лет.
Герман лежал в темноте и думал о том, что слово «поздно» звучит тише, чем крик. Но бьёт сильнее.
