— Чтобы ты соответствовала моему сыну, дорогая. В сорок пять жизнь только начинается, но за собой нужно следить, успевай.
Элеонора Павловна произнесла это с улыбкой, от которой скисло бы молоко. Она стояла с фужером — прямая, подтянутая, в безупречном бежевом костюме.
В свои шестьдесят восемь она держала оборону против возраста так яростно, словно от этого зависела судьба мира. Ни грамма лишнего веса. Ни одного седого волоска, пропущенного мастером. И, разумеется, никаких очков. Это принцип.
Я сидела во главе стола и чувствовала, как горят щеки.
Мой день рождения. Ресторан, который мы с Игорем выбирали полмесяца. Гости, коллеги, друзья. И вот этот момент, когда музыку приглушили ради тоста любимой свекрови.
В руках у меня был плотный пакет с логотипом дорогой косметической сети.
— Ну же, Леночка, открывай! — настаивала она. — Мы с Игорем выбирали. Правда, Игоряша?
Муж, увлеченно накладывавший себе оливье, неопределенно кивнул. Он вообще предпочитал не вмешиваться в наши «высокие отношения», считая их чем-то вроде фонового шума, как работа холодильника (А как у вас?).
Я достала коробку. Тяжелую, солидную. Золотые буквы на темно-синем фоне.
«Интенсивное возрождение. Глубокая коррекция. Серия 60+».
В зале повисла тишина. Кто-то деликатно звякнул вилкой. Мне исполнилось сорок пять. Не пятьдесят. И уж точно не шестьдесят.
Но это было не всё.
Со дна пакета выскользнула глянцевая визитка с приколотым купоном: «Центр эстетики «Грация». Скидка 20% на курс «Прощай, живот»».
— Мама просто хотела как лучше, — прошептал Игорь мне на ухо, заметив, как я сжала край скатерти. — Ну чего ты? Крем дорогой, элитный.
— Очень полезная вещь, — громко продолжила свекровь, не замечая (или делая вид, что не замечает) неловкости гостей. — Кожу надо питать заранее, милочка. А то посмотришь на твои складочки — душа болит. Ты же не хочешь выглядеть взрослее мужа?
Я подняла глаза. Элеонора Павловна сияла.
Это был выпад. Изящный, публичный, упакованный в подарочную бумагу. Если я сейчас обижусь — прослыву скандалисткой, не ценящей заботу. Если промолчу — проглочу унижение.
Я ещё не знала, что через минуту сама судьба подаст мне идеальный шанс для ответа.
— Официант! — властно позвала свекровь. — Принесите карту напитков, здесь ничего не понятно.
Молодой парень тут же материализовался рядом, протягивая кожаную папку. Элеонора Павловна приняла её с царственным видом. Открыла.
И тут её уверенность дала крохотную трещину.
Она отодвинула папку на вытянутую руку. Потом ещё дальше. Прищурилась так, что её ухоженные веки собрались в гармошку. Свет в ресторане был приглушенный, романтичный — враг любого дальнозоркого человека.
— Что они там пишут? — раздраженно буркнула она, не глядя на нас. — Шрифт какой-то микроскопический. Экономят на краске?
— Вам помочь, Элеонора Павловна? — мягким голосом спросила я.
— Не надо, я прекрасно вижу! — огрызнулась она, продолжая отодвигать папку к самому краю стола, едва не опрокинув вазу с цветами.
Очков у неё с собой не было. Она их стыдилась. «Очки это сдача позиций», — любила повторять она.
Я смотрела на эту картину: женщина, которая только что подарила мне крем для возрастных дам, сама беспомощно щурилась, пытаясь разобрать цену на напиток.
В этот момент внутри меня что-то переключилось. Злость ушла. На её место пришел холодный, расчетливый азарт. Как у шахматиста перед решающим ходом.
— Спасибо за подарок, мама, — громко и отчетливо сказала я, глядя ей прямо в глаза.
— Вы правы. Возраст нужно принимать с достоинством. И я это учту.
Игорь облегченно выдохнул. Гости снова зашумели. А я аккуратно положила крем обратно в пакет.
У меня был ровно месяц до её собственного дня рождения.
План ответного действия
В салон оптики я пошла через три дня, в субботу.
— Мне нужно что-то особенное, — сказала я девушке-консультанту. — Для пожилой родственницы.
— Подберем стильную оправу? У нас есть невесомые, титановые, почти незаметные на лице…
— Нет, — оборвала я её. — Мне нужно ровно обратное.
Я объяснила задачу: мне нужна оправа, которая кричит о солидном возрасте. Знаете, такая… основательная. Роговая. Коричневая. Как у строгой заведующей из восьмидесятых.
И цепочку к ним. Золотую цепочку, чтобы носить на шее.
Девушка удивленно моргнула, но профессионализм перевесил. Мы перебрали десяток вариантов.
Я нашла её. Массивная, тяжелая оправа, которая добавляла любому лицу лет десять и килограмм строгости.
— Стекла? — спросила консультант.
— Плюс четыре. И, пожалуйста, самые качественные. Чтобы никаких искажений.
— Это очень сильные диоптрии, — предупредила девушка.
— Именно такие ей и нужны, она просто стесняется признаться, — вздохнула я с искренним сочувствием.
Но это была только начальная часть плана.
Из оптики я направилась в магазин техники. Мне нужен был не просто прибор для слуха — современные модели крошечные, их не видно.
Мне нужен был усилитель звука.
Хороший, дорогой, цифровой, но выглядящий именно как специализированное устройство. Такой, чтобы его наличие в ухе было заявлением: «Я плохо слышу, говорите громче».
Покупка обошлась мне в половину моей месячной зарплаты. Игорь, увидев списания с карты, только присвистнул:
— Ого, ты решила маме серьезный подарок сделать? Не ожидал. Ты у меня золотая, Ленка. Незлопамятная.
— Конечно, милый, — я погладила его по плечу, пряча коробки в шкаф. — Мама же хочет, чтобы мы соответствовали. Вот я и стараюсь.
Тот самый вечер
Месяц пролетел незаметно. День рождения Элеоноры Павловны.
Мы опаздывали. Игорь нервничал, дергал руль, ругаясь на пробки. Я сидела на пассажирском сиденье спокойная, придерживая подарочный пакет.
Внутри лежали две коробки, перевязанные той же самой золотой лентой, какой она месяц назад перевязала мою обиду.
— Ты уверена, что ей понравится? — спросил муж, паркуясь у подъезда её «сталинки».
— Уверена, — кивнула я, поправляя шарф. — Это именно то, что ей жизненно необходимо. Она же сама учила меня смотреть правде в глаза.
Мы поднялись на третий этаж. Дверь была приоткрыта, из квартиры доносились голоса, смех и запах запеченной утки с яблоками.
У Элеоноры Павловны собрался весь её «свет»: две подруги-театралки, бывшая коллега и соседка, с которой они соревновались в выращивании орхидей.
— А вот и дети! — провозгласила именинница, выплывая в коридор.
Она снова была безупречна. Бархатное платье, нитка жемчуга, сложная укладка.
Но я заметила, как она слегка повернула голову левым ухом ко мне, когда я поздоровалась. Слух тоже начинал подводить, но признать это для неё было бы немыслимо.
Мы прошли в гостиную. Стол ломился от хрусталя и салатов. Подруги свекрови, дамы с начесами и брошами, оценивающе оглядели меня.
— Леночка, ты похудела? — спросила одна из них, та самая бывшая коллега. — Или это платье такое… удачное?
— Это всё мамины советы, — улыбнулась я. — Стараюсь соответствовать.
Настало время подарков. Подруги вручили вазу, сертификат в салон красоты и какой-то альбом по искусству. Элеонора Павловна принимала дары благосклонно, но без восторга.
— Ну, а теперь мы, — сказал Игорь, подталкивая меня вперед.
Я встала. В комнате повисла тишина. Я чувствовала на себе взгляд свекрови — цепкий, ожидающий. Она явно гадала: проглотила я обиду или нет? Купила ей очередной плед или осмелилась на что-то большее?
— Дорогая мама, — начала я, делая шаг к столу. — В прошлый раз вы дали мне бесценный урок. Вы сказали, что возраст нужно принимать, но о себе заботиться, не пряча голову в песок. Я много думала над вашими словами.
Элеонора Павловна слегка напряглась, уголок её губ дрогнул.
— Я заметила, как вам уже трудно… — я сделала паузу, обводя взглядом её подруг. — Трудно разглядеть, как мы вас любим. И трудно расслышать наши слова благодарности.
Я поставила пакет на стол и медленно, не торопясь, достала первую коробку.
— Это качественная оптика, мама. Специальный заказ. Линзы плюс четыре, чтобы вы больше никогда не щурились, читая меню или сообщения от внуков.
Я открыла футляр.
Массивная роговая оправа на золотой цепочке блеснула под люстрой. По комнате пронесся общий вздох удивления. Это были не просто очки. Это был официальный документ о переходе в другую возрастную лигу.
Лицо Элеоноры Павловны пошло красными пятнами, которые не могла скрыть даже плотная пудра. Но я не дала ей опомниться.
— А это, — я достала вторую коробку,
— чтобы вы всегда слышали нас с первого раза и не переспрашивали. Новейшая модель.
На стол лег усилитель звука. Выглядел он технологично, но его назначение было очевидно каждому.
— Ой, Элеонора, — всплеснула руками соседка. — А ты разве плохо слышишь? А я-то думаю, чего ты телевизор так громко включаешь!
— Я… — начала было свекровь, но голос её сорвался.
Она стояла перед выбором, который я ей любезно предоставила.
Отшвырнуть подарки и устроить сцену? Нельзя, гости решат, что она неблагодарная капризная женщина, отвергающая заботу детей.
Сказать, что ей это не нужно? Признать, что она видит и слышит идеально, а я — выдумщица. Но ведь все видели, как она щурится.
Ловушка захлопнулась.
Элеонора Павловна протянула руку. Её маникюр бордовый, острый на секунду завис над бархатным футляром. Затем она взяла очки.
— Как это… трогательно, — выдавила она. Голос звучал глухо, словно через вату. — Ты права, Леночка. Мир нужно видеть четко.
Она надела их.
Эффект был мгновенным. Тяжелая темная оправа перерезала лицо, визуально утяжелив его. Золотая цепочка легла на шею, как напоминание о годах. В одну секунду «женщина без возраста» исчезла. Вместо неё за столом сидела уставшая дама, выглядящая ровно на свои паспортные цифры.
— Ой, Элька! — восторженно воскликнула подруга. — Ты сейчас вылитая наша Тамара Ивановна! Очень… солидно. Сразу уважение вызывает!
Для Элеоноры Павловны сравнение с Тамарой Ивановной (давно ушедшей на пенсию и ходившей с тростью) было ударом. Но она растянула губы в улыбке. Кривой улыбке за толстыми линзами, которые увеличивали её глаза до комических размеров.
— А давай и приборчик примерим! — не унималась я, протягивая усилитель. — Игорь, помоги маме вставить вкладыш.
Муж, простая душа, сияющий от гордости за «заботливую» жену, начал возиться у уха матери.
— Работает, ма? Слышно лучше?
— Я и так прекрасно слышу! — шикнула она, отдергивая голову. Потом поймала мой взгляд. Я смотрела на неё с той же вежливой, застывшей улыбкой, с какой месяц назад принимала от неё буклет для похудения.
— Наверное… да. Гораздо четче. Спасибо, дети.
Ужин с последствиями
Остаток вечера прошел по сценарию, достойному театральной драмы.
Гости, приняв мою подачу, мгновенно перестроились. Невидимый барьер рухнул. Раньше они относились к Элеоноре как к равной, как к соратнице в борьбе за молодость. Теперь очки и аппарат маркировали её как «пожилую».
— ЭЛЕОНОРА, САЛАТ ПЕРЕДАЙ! — гаркнула соседка, перегибаясь через стол. — СЕЛЕДКУ!
— Не кричи, Зина, — огрызнулась свекровь, поправляя тяжелые очки, которые сползали по напудренному носу.
— Ничего, мама, дерзайте, — громко вмешалась я, подливая ей морс. — К этому надо привыкнуть. Зинаида Петровна просто хочет, чтобы вам было комфортно. Кстати, может, вам мясо порезать? Не жестко?
Я видела, как её рука, сжимающая вилку, напряглась.
Ей хотелось швырнуть в меня этой уткой. Ей хотелось сорвать очки и растоптать их. Но она не могла. Потому что тогда она стала бы скандальной особой, которая не ценит дорогие подарки любящих детей.
И она терпела.
Она ела утку, глядя сквозь линзы «плюс четыре», превращавшие каждый кусок в размытое пятно (я знала, что видит она прекрасно, и носить сильные очки на здоровые глаза — это испытание). Но она сидела в них. Из упрямства. Из гордости. Чтобы доказать, что ей всё равно.
Когда мы уходили, она не вышла провожать. Сослалась на усталость.
— Это погода, наверное, мам, — сочувственно крикнула я из прихожей. — Удачи. Я вам завтра ссылочку на хороший плед скину. Или трость? На всякий случай?
Дверь за нами захлопнулась, и я выдохнула.
Холодный мир
С тех пор прошло три месяца.
Очки, разумеется, «случайно разбились» на следующей же неделе. Звуковой аппарат «затерялся» где-то в недрах квартиры во время уборки. Но цель была достигнута. Границы были перечерчены заново.
Мы по-прежнему собираемся на праздники. Улыбаемся. Пьем чай. Но в воздухе что-то необратимо изменилось.
На прошлой неделе я заехала завезти ей продукты, пока Игорь был на работе. Она встретила меня в домашнем костюме, без макияжа.
— Кофе? — сухо предложила она.
— Нет, спасибо, бегу в офис.
Она посмотрела на меня. Впервые без того оценивающего прищура, ищущего несовершенства или лишние сантиметры на талии. Взгляд был усталый, настороженный и… уважительный. Как у опытного игрока, который признал соперника, успешно отбившего сложную подачу.
— Тут крем новый вышел, — вдруг сказала она, прислонившись к косяку. — Японский. Увлажняющий. Просто… для кожи хороший. Без всяких этих «возрастных» маркировок. Хочешь, ссылку дам?
Я замерла, застегивая пуховик.
— Кидайте, — кивнула я. — А у меня есть контакты отличного мастера по оправам. Если вдруг решите, что та была слишком тяжелой. Подберет легкую, современную. Тоже без намёков.
Мы обменялись полуулыбками.
Это был холодный нейтралитет. Она больше ни разу не прошлась по моей внешности. Я ни разу не напомнила ей о годах. Мы очертили зону тишины, где наши самолюбия могли чувствовать себя в безопасности.
Иногда спокойствие в семье — это не отсутствие разногласий. Иногда это взаимное понимание того, что у обеих сторон есть весомые аргументы, и лучше их не доставать из коробки.
А её кремом «60+» я до сих пор пользуюсь. Для пяток — просто великолепно. Смягчает идеально.
