— А ну поставь на место! Это не тебе!
Голос мужа резанул по ушам так, что я вздрогнула. Маленький Ваня, которому всего пять, испуганно выронил из рук вакуумную упаковку с нарезкой сырокопченой колбасы. Она шлепнулась на линолеум. Хорошо, хоть не разбилась.
Витя подскочил к ребенку, выхватил колбасу, отряхнул её о свои треники и сунул обратно на полку холодильника. На самую верхнюю, куда Ваня не дотянется.
— Вить, ты чего? — Я стояла у плиты, помешивая суп. Запахло жареным луком — передержала зажарку, пока смотрела на эту сцену. — Ребенок просто попросил бутерброд.
— Обойдется, — буркнул муж, захлопывая дверцу холодильника «Индезит», который мы купили в кредит еще три года назад. — Кашу пусть ест. Вон, гречка в кастрюле. Полезно.
— Гречка пустая, Вить. Котлеты закончились вчера.
— Ну так свари яйцо! — Он повернулся ко мне. Лицо красное, недовольное. — Ты вообще мать или кто? Эта колбаса — для мамы. И сыр с плесенью тоже. И рыба красная. Завтра у нее юбилей, шестьдесят лет. Я купил деликатесы, чтобы стол накрыть по-человечески. А вы тут… как саранча. Только положишь — сразу сметаете.
Я выключила газ. Суп, кажется, спасен, но настроение сгорело дотла.
Подошла к столу. Клеенка липкая, в пятнах от чая. Ваня сидел на табуретке и шмыгал носом. У него зачесался глаз, он начал тереть его кулаком.
— Мам, я кушать хочу, — прошептал он.
— Сейчас, зайка. — Я погладила его по голове. Волосы мягкие, пахнут детским шампунем.
Достала из хлебницы батон. Отрезала кусок. Намазала маслом. Тонким слоем, потому что масло тоже заканчивалось, а до зарплаты неделя.
Положила сверху кусок «Докторской». Дешевой, которую брала по акции в «Пятерочке».
Ваня взял бутерброд и начал есть. Жадновато так, откусывая большие куски.
Витя наблюдал за этим с выражением брезгливости на лице.
— Вот видишь? Ест. А ты говоришь — голодный. Избаловала ты их, Надя.
— Избаловала? — Я повернулась к нему. Внутри начала закипать злость. Холодная, липкая. — Витя, мы месяц на макаронах сидим. У старшей, Алины, сапоги порвались, ходит в кроссовках, а на улице минус. А ты покупаешь сыр с плесенью за две тысячи килограмм? Для мамы?
— Мама — это святое! — Витя поднял палец вверх. — Она нас вырастила. Она жизнь положила! А ты… Ты только и знаешь, что ныть. «Денег нет, денег нет». Работать надо лучше!
— Я работаю, Витя. На двух работах. И дома еще полы мою в подъезде по вечерам, пока ты на диване лежишь.
— Ой, не начинай! Полы она моет. Героиня. — Он махнул рукой и ушел в комнату. Через минуту оттуда донесся звук работающего телевизора. Новости. Опять про политику.
Я села на табуретку. Ноги гудели. В правом ботинке, который я так и не сняла (забыла в суматохе), давило на косточку. Сняла его. Носок серый, застиранный.
Посмотрела на холодильник. Там, на верхней полке, лежало сокровище. Тысяч на десять, не меньше. Рыба, икра, балык, сыры.
Все это куплено с его «премии», о которой он мне не сказал. Я узнала случайно, увидев смс от банка на его телефоне, когда он в душ пошел.
«Зачисление зарплаты: 75 000 р».
Мне он сказал, что получил тридцать. Остальное, мол, штрафы, удержания.
А сам пошел и спустил все на юбилей мамочки.
Тамары Петровны.
Женщины, которая ни разу не поздравила внуков с днем рождения. Которая называла меня «бесприданницей» и «деревенщиной». Которая жила в трешке в центре и сдавала однушку, но никогда не помогала нам ни копейкой.
Зачесался нос. Нервное.
***
Вечер прошел в тишине. Витя смотрел телик, я делала уроки с Алиной. Ваня играл в лего на ковре.
Утром муж встал рано. Надел парадную рубашку.
— Я к маме. Помогу готовить. Вы подтягивайтесь к двум. И детей причеши нормально, а то вечно как оборванцы.
Он забрал пакеты с деликатесами из холодильника.
Хлопнула дверь.
Я осталась одна с детьми.
В холодильнике было шаром покати. Кастрюля супа, полпачки масла и та самая дешевая колбаса.
Алина вышла из комнаты. Ей четырнадцать. Взгляд колючий, исподлобья.
— Мам, у меня на колготках стрелка. Последние. Можно я в джинсах пойду?
— Можно. — Я вздохнула. — Алин, ты есть будешь?
— Не. Я у бабушки поем. Папа же сказал, там стол будет ломиться. Икра, рыба… Я рыбу хочу, мам. Сто лет не ела.
У меня сжалось сердце.
Рыбу она хочет. Ребенок хочет рыбу. А отец везет эту рыбу бабушке, у которой и так диабет и холестерин, и ей половину этого нельзя.
Мы собрались. Я надела свое единственное приличное платье. Ему пять лет, оно немного тянет в груди, но другое купить не на что.
Приехали к двум.
Дверь открыла Тамара Петровна. В бархатном халате, с начесом на голове. Пахло духами «Красная Москва» и запеченной курицей.
— О, явились. Проходите. Только тихо, у меня голова болит.
В зале был накрыт стол.
Красивая скатерть. Хрусталь.
И тарелки.
На тарелках лежала… вареная картошка. Селедка (обычная, соленая, с луком). Оливье. Винегрет. Курица, запеченная целиком.
Я обвела взглядом стол.
— А где? — вырвалось у меня.
— Что где? — Свекровь села во главе стола.
— Рыба. Икра. Балык. Сыр с плесенью. Витя же привез.
Витя сидел рядом с матерью. Красный, как рак. Он начал суетливо поправлять салфетку, теребить пуговицу на рубашке.
— А, это… — Тамара Петровна махнула рукой. — Так это Витенька мне в подарок привез. Я убрала. Зачем на стол метать? Вы же все равно не оцените. Дети раскидают, размажут. А мне надолго хватит. Я люблю утром, с кофе, бутербродик с рыбкой…
В ушах зазвенело.
Алина, сидевшая рядом со мной, опустила голову. Я видела, как она сжала вилку. Побелели костяшки пальцев.
— То есть… — Я говорила медленно, чувствуя, как пересыхает во рту. — Мы не будем это есть? Витя купил это на нашу семью. На деньги, которые он утаил от зарплаты. Пока мои дети доедали дешевую колбасу.
— Надя! — Витя вскочил. — Заткнись! Ты что несешь? Какой утаил? Это премия! Мои деньги!
— Твои? — Я встала. Стул с грохотом отъехал назад. — У нас ипотека, Витя. У нас долг за коммуналку. У дочери сапог нет! А ты покупаешь маме деликатесы, чтобы она их в одно лицо ела?
— Не смей считать куски в чужом рту! — взвизгнула свекровь. — Хамка! Я знала, что ты такая! Голоранка! Пришла на все готовое и права качает!
— На готовое? — Я рассмеялась. Нервно так, с всхлипом. — Я пашу как лошадь. Я полы мою, чтобы твоим внукам фрукты купить. А ты… Ты прячешь еду от детей? От родных внуков?
— Они не голодают! Вон, щеки какие! Картошку пусть едят!
Алина вдруг встала.
— Я не хочу картошку. Я домой хочу.
Ваня, испугавшись криков, заплакал.
— Пошли. — Я взяла Ваню за руку. — Алина, одевайся.
— Куда?! — заорал Витя. — Сядь на место! Не позорь меня!
— Я не позорю. Я спасаю остатки самоуважения. Твоего, кстати, тоже. Хотя там спасать уже нечего.
Мы вышли в прихожую.
Витя выбежал следом.
— Если уйдешь — домой не пущу! Замки сменю!
— Квартира на мне, Витя. Ипотека на мне. Плачу я. Так что это я замки сменю. Вещи свои у мамы заберешь. Вместе с рыбой.
Мы одевались молча.
Свекровь кричала из комнаты про неблагодарных свиней. Витя стоял в дверях, сжимая кулаки.
— Ты пожалеешь, Надя. Кому ты нужна с двумя прицепами?
— Детям нужна. Себе нужна. А такому «папе», который у своих детей кусок изо рта вырывает ради маминой прихоти, — точно не нужна.
Мы вышли на улицу.
Мороз. Ветер в лицо. Алина ежилась в тонкой куртке.
— Мам, — тихо спросила она. — А мы правда рыбу не попробуем?
Я остановилась.
Достала телефон. Зашла в приложение банка. Там, на кредитке, оставалось пять тысяч лимита.
— Попробуем. Прямо сейчас. Идем в магазин. Купим рыбу. И торт. И сыр твой любимый.
— А папа?
— А папа пусть ест картошку. С мамой.
Вечером мы устроили пир. Я накрыла стол на кухне. Купила форель, нарезку хорошую, торт «Прага».
Мы ели, смеялись, смотрели комедию.
Витя не пришел. Не звонил.
Ночью пришло смс от банка: «Отказ в операции. Недостаточно средств». Пытался расплатиться моей картой в такси. Забыл, что я её заблокировала сразу, как вышла от свекрови.
На следующий день я подала на развод.
Витя приполз через неделю. С цветами (завядшими) и пакетом гречки (видимо, намек). Просился обратно. Говорил, что мама его накрутила, что он был неправ.
Но я вспомнила глаза Вани, когда у него отбирали колбасу. И глаза Алины за праздничным столом с картошкой.
— Нет, Витя. Иди к маме. Там сытно. Там рыба.
И закрыла дверь.
На два оборота.
