Голос Михаила, искаженный гневом, резанул слух, даже несмотря на то, что телефон был прижат к уху в суматошной толпе предпраздничного супермаркета. Марина автоматически отстранила трубку, чувствуя, как знакомый комок — смесь стыда, страха и леденящей усталости — подкатывает к горлу.
— Я в магазине, — безэмоционально выдавила она, прижимая к груди буханку хлеба и банку с оливками, которые пытался выхватить какой-то озабоченный мужчина. — Задерживаюсь. Продавщица не может сдать с пятитысячной.
— Врешь, как дышишь! — рявкнул Михаил. — В твоей «задержке» уже час! У мамы давление скачет, отец злой как черт,сестра с мужем и детьми и все вопят, что хотят есть. И подарки всем не забудь купить! Особенно папе — тому коньяк хороший. И чтоб через полчаса ты здесь была, и стол ломился! Поняла?
Щелчок в трубке. Гудки. Марина замерла после проходной, пропуская мимо себя поток людей, несущих в корзинах шампанское, мандарины, блестящую мишуру. Все куда-то спешили, улыбались, спорили о сортах сельди под шубой. А у нее внутри была только ледяная, абсолютная тишина. Тишина после крика.
Сегодня завал на работе.Конец года.И я поздно освободилась.Хотела сказать Марина.Но трубка уже отключилась.
Она медленно опустила телефон в сумку, рядом с кошельком, где лежали две тысячные купюры — все, что осталось от полученной утром зарплаты. Коньяк? Хороший? На эти деньги можно было купить разве что детское шампанское и пару банкетных сосисок. А еще нужно было сыну Леше новый конструктор (старый Михаил сломал в прошлом месяце в приступе ярости), дочке Алине — какую-нибудь куклу («Только не дешевку, ты что, пожалеешь для дочки?»), свекрови — шаль (она недавно намекала), свекру — тот самый коньяк. И продукты на стол, который должен «ломиться».
Она стояла, прислонившись к холодной стене, и смотрела, как мимо проплывают чужие праздники в целлофановых пакетах. Вдруг ее взгляд упал на собственное отражение в зеркальной колонне. Бледное, осунувшееся лицо. Синяки под глазами, которые не скрывал тональный крем. Старое пальто, купленное пять лет назад, еще до замужества. «Свинья», — эхом отозвалось в голове.
Слово, как раскаленный гвоздь, вошло в самое сердце. И неожиданно, вместо привычной смиренной боли, там что-то дрогнуло. Зашевелилось. Вспомнилось.
Вспомнился не сегодняшний крик, а тот, первый, через месяц после свадьбы, когда она пережарила котлеты. Потом — когда «не так» посмотрела на его друга. Когда родила сначала девочку («Я ждал наследника!»), а потом, через четыре года, все-таки мальчика, но тот оказался «сопливым и слабым». Вспомнились его «воспитательные» шлепки по детям, его презрительное «ты ничего не понимаешь в реальной жизни», его тяжелая, пьяная рука, которая могла «нечаянно» толкнуть так, что летела на пол. Его контроль над каждой копейкой, над каждым ее шагом. Его мать, которая вздыхала: «Ну, Мишенька у нас горячий, потерпи, милая. Мужик в доме — он всегда прав».
Она терпела. Ради детей. Ради призрака «полной семьи». Ради того, чтобы не услышать от своих же родителей: «Мы же предупреждали, он тебя на руках носил! Ты сама виновата».
И вот она стоит здесь, в предновогоднем аду, с двумя тысячами рублей, с приказом купить всем счастье в красивых упаковках, и ее называют свиньей. Потому что она не успела. Потому что устала. Потому что она — не человек, а функция. Функция по готовке, уборке, удовлетворению амбиций и успокоению родственников мужа.
Что-то внутри, долго дремавшее, сжалось в тугой, твердый узел. И перерезало нить.
Марина выпрямилась. Она глубоко вдохнула воздух, пахнущий хвоей и дешевым парфюмом. Вытащила телефон. Не глядя набрала номер.
— Алло, мам? — сказала она ровным, чужим себе голосом.
— Мариночка? Что-то случилось?
— Мама, слушай внимательно.Катя сейчас привезет к вам детей Я заеду к вам через сорок минут.Мы останемся надолго. Включай чайник. И, мам… Никаких «он прав» и «потерпи». Либо ты меня сейчас поддерживаешь, либо… я не знаю.
В трубке повисла тишина. Потом вздох, и тихий, но твердый голос матери, которого Марина не слышала годами:
— Приезжай. Мы ждем.
Дальше она действовала с холодной, молниеносной ясностью. Позвонила лучшей подруге Кате, которая жила в соседнем доме.
— Кать,
Что случилось?
— Забери моих детей. Сейчас. Скажи, что мама попросила помочь срочно выбрать подарки папе, а сама задерживается. Увези их к к моим родителям.Зачем я объясню потом.
Не слушая возражений и вопросов, она положила трубку. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Она прошла по магазину целеустремленно, как снайпер. Купила не коньяк, а две большие плитки хорошего шоколада, пачку мандаринов и бутылку детского шампанского. Потом зашла в отдел игрушек и взяла две недорогие, но милые вещи: машинку-трансформер и маленькую куклу в блестящем платье. Не для того, чтобы угодить Михаилу. А для того, чтобы у детей сегодня все-таки были подарки под елкой. Пусть и не под той, под которой их ждали.
Сдав все ненужное, она вышла на морозный воздух. Было уже темно, горели гирлянды. Она поймала такси.
— Адрес? — лениво спросил водитель.
Марина назвала свой адрес. Тот самый, где «родные уже час сидят голодные».
Подъезжая к дому, она увидела, как от подъезда отъезжает машина Кати. На заднем сиденье мелькнули два знакомых силуэта в ярких шапках. Дети были в безопасности. Значит, все идет по плану. Ее плану.
Она поднялась на свой этаж. Взяла ключ. Рука сама потянулась открыть тихо, как она делала всегда, чтобы «не разбудить папу, если он спит». Она с силой вдавила ключ в скважину и громко щелкнула замком.
В квартире пахло недоеденной колбасой, пивом и напряженным ожиданием. В гостиной, перед включенным телевизором, сидели Михаил, его родители и сестра с мужем. На столе стояли чашки с чайной гущей, тарелки с огрызками и пустая банка от оливок. Стол, конечно, не ломился. Он был пуст и зиял, как голодный рот.
— Ну, наконец-то! — рявкнул Михаил, не оборачиваясь. — Где дети? И где все? Я же сказал…
Он обернулся и замолчал. Он увидел ее лицо. Оно было не виноватым и не испуганным. Оно было спокойным. Смертельно спокойным.
— Дети у родителей. Они в порядке, — сказала Марина, не снимая пальто. Она поставила пакет с покупками на пол у прихожей.
— Ты с ума сошла? Какого черта? — Михаил поднялся с дивана, его лицо начало багроветь. — Ты сейчас позвонишь этой дуре и скажешь, чтобы она немедленно…
— Нет, — тихо сказала Марина. И это тихое «нет» прозвучало громче любого его крика. Все замерли. Свекровь приоткрыла рот.
— Что… что «нет»? — Михаил сделал шаг к ней.
— Я не позвоню. И ты не будешь мне приказывать. Больше никогда.
Она смотрела ему прямо в глаза, и впервые за восемь лет брака он первый отвел взгляд. Но лишь на секунду. Злость пересилила.
— Так, я понял. У тебя, значит, нервишки. Предпраздничные. — Он пытался вернуть себе контроль, говорить свысока. — Иди на кухню, делай салаты. Мы еще успеем. А детей…
— Ты не понял, — перебила его Марина. Она прошла мимо него в гостиную, подошла к столу и взяла со стола пустую банку из-под оливок. Тот самый последний штрих, которого не хватало к их «семейному благополучию». — Я пришла не готовить. Я пришла забрать кое-что. И сказать кое-что.
Она повернулась к его родне. К его матери, которая смотрела на нее с немым осуждением, к отцу, который презрительно хмыкнул, к сестре, которая ехидно улыбалась.
— Вы все сидите здесь. В моем доме. На моих стульях. Ждете, когда я, «свинья», накормлю вас и обслужу. Поздравляю. С наступающим.
— Марина, опомнись! Что за тон! — зашипела свекровь.
— Тон? — Марина позволила себе улыбнуться. Это была странная, невеселая улыбка. — Это мой нормальный тон. Просто вы его никогда не слышали. Вы слышали только покорное «да, Михаил», «сейчас, Михаил», «прости, Михаил». Все. Шоу окончено.
Она посмотрела на мужа.
— Ты хотел сюрприз к Новому году, Миша? Держи. Я ухожу. С детьми. Навсегда. Банковская карта, которую ты мне выдавал «на продукты», лежит на тумбе в спальне. Там триста рублей. Хватит на батон и пачку чая. Как раз для вашего дружного семейного ужина.
Михаил остолбенел. Его мозг явно отказывался обрабатывать информацию.
— Ты… ты никуда не уйдешь! — выдохнул он. — У тебя нет денег! Нет ничего! Ты никто без меня!
— Возможно, — кивнула Марина. — Но «никто» — это лучше, чем «свинья». А деньги… как-нибудь будут. Миллионы людей как-то живут без твоих подачек и оскорблений. Думаю, и мы справимся.У меня есть работа.
Она повернулась и пошла в спальню. За ней ринулся Михаил.
— Я не позволю! Ты моя жена! Дети мои! — Он схватил ее за руку. Его пальцы впились в предплечье больно, по-старому.
Марина медленно посмотрела на его руку, потом в лицо.
— Отпусти. Прямо сейчас. Или я звоню в полицию и говорю, что на меня напал пьяный муж в присутствии свидетелей. И что я боюсь за свою жизнь. И что у меня есть синяки за прошедшие годы. На теле и на душе. Отпусти.
Он отпустил. Его рука повисла в воздухе. В его глазах был не просто гнев. Был страх. Страх потерять контроль. Потерять ту, кто был его вещью, его тенью, его унитазом для выплескивания всего негатива. Он понял, что она не шутит.
Марина собрала в старую спортивную сумку самое необходимое для себя и детей: документы, детские медицинские карты, несколько комплектов одежды, фотографию своих родителей. Все остальное — его мебель, его техника, его «полная чаша», которую он так любил демонстрировать гостям, — оставалось здесь. В этой красивой, уютной, адской клетке.
Когда она вышла с сумкой в прихожую, вся его семья молчала. Они смотрели на нее, как на внезапно заговорившую мебель. Как на чудовище.
— Ключи, — сказала она, бросая связку на полку. — Можешь поменять замки. Нам они не понадобятся.
Она взяла пакет с шоколадом и игрушками, перекинула сумку на плечо и открыла дверь. Морозный воздух ворвался в теплую, затхлую атмосферу квартиры.
— С Новым годом, — бросила она в абсолютную тишину за своей спиной. — Желаю вам найти себе новую свинью. Мне эта роль надоела.
Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Она спустилась вниз, села в ждущее такси и назвала адрес родителей. Только когда машина тронулась и знакомые дома поплыли за окном, ее накрыло. Не страх и не сомнение. Ее накрыла огромная, вселенская усталость. И вместе с ней — непривычное, щемящее чувство свободы. Оно было страшным, как шаг в пропасть. Но в этой пропане не было его крика.
Она приехала к родительскому дому. В окне горел свет. На пороге ее уже ждала мама, с растерянным, но решительным лицом. Из-за ее спины выглядывали испуганные и обрадованные лица детей.
— Мамочка! А где папа? А где наш праздник? — спросила Алина.
Марина опустилась на корточки, обняла обоих, прижала к себе, вдыхая знакомые детские запахи.
— Наш праздник, мои хорошие, начинается прямо сейчас. Он будет необычным. Но зато… — она распаковала пакет, достала шоколад и игрушки, — зато с подарками. И с мамой, которая вас очень-очень любит. И которая больше никогда не оставит.
Они вошли в дом. На кухне пахло пирогами, которые мама испекла. Жареной курочкой.Отец молча поставил на стол дополнительную тарелку. Его рука чуть дрожала.На столе были салаты и все остальное к праздничному столу.И не кто не ждал когда она их приготовит.Наоборот ждали только ее.
А за окном падал снег. Чистый, новый снег. Стирающий все следы.
Ровно в полночь, когда по телевизору звучал бой курантов, Марина сидела на диване, обняв засыпающих детей. Она смотрела на огоньки гирлянды, которую наскоро повесил на комнатный фикус ее отец. С оливье,с шампанским но без страха что ты сейчас огребешь после пятой рюмке выпитой мужем.
Был только тихий дом, тепло печки, поддержка в глазах родителей (пусть и запоздалая) и чувство, что самый главный, самый трудный шаг она уже сделала. Шаг через порог той самой двери.
Телефон лежал на столе и молчал. Потом завибрировал. Пришло смс. От Михаила. «Ты пожалеешь. Вернешься на коленях».
Марина взяла телефон. Посмотрела на сообщение. Потом подошла к окну, распахнула форточку. Морозный воздух обжег лицо. Где-то вдалеке, в тысячах окон, горели огни, шли чужие праздники.
Она занесла руку с телефоном над темной бездной двора. И разжала пальцы.
Черный прямоугольник исчез в темноте, не издав ни звука.
Она закрыла форточку, вытерла ладонью холодное стекло и посмотрела на свое отражение. На уставшее, но свое лицо. Впервые за много лет оно принадлежало только ей.
— Нет, Миша, — прошептала она в тишину новой, начинающейся жизни. — Жалеть будешь ты. А я… я уже свободна.
И где-то внутри, под слоями усталости и боли, зародился крошечный, хрупкий, но настоящий росток надежды. Как первый росток весны под снегом. Это и был ее Новый год. Ее настоящее чудо.
