Зинаида Павловна проснулась от какого-то шороха. Она лежала в темноте, прислушиваясь. Сын Дмитрий с невесткой Региной приехали вчера вечером, остались ночевать. Сказали, что соскучились, хотят провести выходные с мамой. Зинаида Павловна обрадовалась — сын редко навещал её после того, как женился.
Шорох повторился. Он доносился из соседней комнаты, из её спальни. Зинаида Павловна спала в маленькой комнатке, а большую спальню уступила гостям. Но шум шёл оттуда, где стоял её комод со шкатулкой.
Она осторожно встала, стараясь не скрипеть кроватью. Ноги привычно нащупали тапочки. Зинаида Павловна тихо подошла к двери, приоткрыла её.
В спальне горел ночник. В его тусклом свете она увидела Регину. Невестка стояла у комода, склонившись над открытой шкатулкой. Рядом, на кровати, лежал Дмитрий и смотрел в потолок.
— Мать уже старая, не заметит пропажи, — услышала Зинаида Павловна шёпот невестки. — Тут одних серёжек на полмиллиона. Она их всё равно не носит.
— Регин, может, не надо? — голос сына звучал неуверенно.
— Надо. У нас кредит висит, забыл? А она тут сидит на своих побрякушках, как собака на сене.
Зинаида Павловна почувствовала, как подкашиваются ноги. Она ухватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. В груди что-то оборвалось — не боль, а пустота. Страшная, звенящая пустота.
Она смотрела, как Регина перебирает её драгоценности. Серьги с изумрудами, которые подарил муж на серебряную свадьбу. Золотую цепочку от матери. Кольцо с сапфиром, доставшееся от бабушки. Каждая вещь — память. История. Кусочек жизни.
Регина выбрала серьги и кольцо, сунула в карман халата. Закрыла шкатулку, поставила на место.
— Всё, пойдём спать. Утром скажем, что нам срочно надо ехать. И свалим побыстрее.
Зинаида Павловна отступила в темноту коридора. Прижалась спиной к стене, зажала рот рукой, чтобы не закричать. Слёзы катились по щекам, она не вытирала их.
Сын знал. Лежал и смотрел, как жена роется в материнских вещах. Не остановил. Только спросил «может, не надо» — и замолчал.
Она простояла так, пока не услышала, что в спальне всё затихло. Потом на цыпочках вернулась в свою комнату, легла на кровать. Не спала до утра.
Утром Зинаида Павловна встала раньше всех. Приготовила завтрак — оладьи, которые Дима любил с детства. Накрыла на стол, поставила варенье, сметану. Всё как обычно. Только руки немного дрожали.
Регина вышла к столу первой. Свежая, накрашенная, улыбчивая.
— Доброе утро, мама! Как вкусно пахнет! Вы для нас старались?
— Старалась, — кивнула Зинаида Павловна.
Она смотрела на невестку и не понимала, как та может так спокойно улыбаться. Ночью обворовала свекровь, а утром сидит за её столом, ест её оладьи, называет её мамой.
Дмитрий пришёл позже. Сел за стол, уткнулся в телефон. Не смотрел матери в глаза.
— Мам, нам сегодня придётся уехать пораньше, — сказал он, не поднимая головы. — У Регины дела срочные.
— Какие дела?
— По работе. Начальник звонил.
— В воскресенье?
— Ну да. Бывает.
Зинаида Павловна молча подлила ему чаю. Она видела, как Регина незаметно толкнула мужа под столом — мол, давай быстрее, пора сворачиваться.
— Дима, — сказала вдруг Зинаида Павловна, — ты помнишь серьги, которые папа мне подарил? С изумрудами?
Сын вздрогнул. Регина замерла с чашкой в руке.
— Какие серьги?
— С изумрудами. Папа их в Москве покупал, специально ездил. На нашу серебряную свадьбу.
— Помню, — выдавил Дмитрий.
— А кольцо бабушкино помнишь? С сапфиром? Она его от своей матери получила, а та — от своей. Ему почти сто лет, этому кольцу.
Регина поставила чашку на стол. Улыбка сползла с её лица.
— Мама, к чему вы это?
— К тому, что эти вещи мне дороги. Очень дороги. И я хотела бы знать, где они.
Зинаида Павловна говорила спокойно, глядя прямо на невестку. Та отвела взгляд.
— Откуда мне знать, где ваши вещи?
— Может, ты посмотрела бы в карманах своего халата?
Регина побледнела. Дмитрий наконец оторвался от телефона и посмотрел на мать.
— Мам, ты чего?
— Я ночью встала попить воды, — сказала Зинаида Павловна всё тем же ровным голосом. — И увидела, как твоя жена роется в моей шкатулке. И слышала, что она говорила. Про то, что мать старая, не заметит пропажи.
Тишина повисла над столом. Регина сидела неподвижно, вцепившись в край скатерти. Дмитрий переводил взгляд с матери на жену и обратно.
— Это недоразумение, — выдавила наконец Регина. — Я просто смотрела. Любовалась.
— Любовалась — и положила в карман?
— Я хотела примерить при дневном свете…
— Регина, — Зинаида Павловна подняла руку, останавливая поток оправданий. — Не надо. Я не глухая и не слепая. И память у меня пока в порядке, что бы ты там ни думала.
Она встала из-за стола, прошла в комнату. Вернулась со шкатулкой в руках. Поставила на стол, открыла.
— Положи обратно. Сейчас.
Регина не двигалась.
— Я жду.
Невестка медленно сунула руку в карман халата. Достала серьги, кольцо. Положила на стол рядом со шкатулкой. Не в неё — рядом.
Зинаида Павловна сама взяла украшения, убрала в шкатулку, закрыла крышку.
— Дима, — сказала она, не оборачиваясь к сыну, — ты знал?
Молчание.
— Я спрашиваю: ты знал?
— Мам…
— Да или нет?
— Да, — еле слышно ответил сын.
Зинаида Павловна закрыла глаза. Вот оно. То, чего она боялась услышать. Одно дело — невестка, чужой по сути человек. Другое — родной сын.
— Почему? — спросила она, всё ещё не оборачиваясь.
— У нас долги, мам. Большие. Кредит на машину, на ремонт… Регина сказала, что ты всё равно эти украшения не носишь…
— Регина сказала. А ты? Что ты сказал?
Дмитрий молчал.
— Я тебя вырастила одна, — Зинаида Павловна наконец повернулась к нему. — После того как отец ушёл, работала на двух работах. Недосыпала, недоедала, но ты всегда был одет, обут, накормлен. Я думала, что воспитала порядочного человека. Думала, что ты никогда…
Голос её дрогнул. Она замолчала, взяла себя в руки.
— Сколько вы должны?
— Что?
— Сколько вы должны по кредитам? Сумма какая?
Дмитрий назвал цифру. Зинаида Павловна кивнула.
— Я не дам вам денег. И не продам украшения, чтобы гасить ваши долги. Это моё, и я сама решу, что с этим делать.
— Мам, мы не просили…
— Вы не просили. Вы решили украсть. Это хуже.
Регина вскочила со стула.
— Да что вы себе позволяете? Мы вам не воры какие-нибудь! Подумаешь, взяли бы пару побрякушек!
— Сядь, — голос Зинаиды Павловны стал жёстким. — И помолчи.
Регина села. Что-то в тоне свекрови заставило её подчиниться.
— Я тридцать лет проработала бухгалтером, — сказала Зинаида Павловна. — Знаю, что такое деньги и как легко их потерять. Знаю, что такое долги и как люди из-за них с ума сходят. Но я также знаю, что воровство у родных — это дно. Это значит, что человек потерял всё: и совесть, и достоинство, и любовь.
Она помолчала.
— Серьги с изумрудами — единственное, что осталось мне от мужа. Кольцо — от бабушки, которую я очень любила. Это не побрякушки, Регина. Это память. Единственное, что нельзя купить ни за какие деньги.
Дмитрий сидел, опустив голову. Уши его пылали красным.
— Мам, прости, — выдавил он. — Я не хотел…
— Ты не хотел. Но ты позволил. Лежал и смотрел, как твоя жена роется в моих вещах. Не остановил её. Это даже хуже, чем если бы ты сам украл.
— Мама…
— Я хочу, чтобы вы уехали. Сейчас.
Регина вскинула голову.
— Вы нас выгоняете?
— Да. Выгоняю.
— За что? Мы же ничего не взяли!
— Потому что я увидела. А если бы не увидела — взяли бы. И ещё приезжали бы. И ещё брали бы. Пока не вынесли бы всё.
— Это неправда!
— Правда. Я видела твоё лицо, когда ты перебирала мои украшения. Ты считала, прикидывала, сколько за что можно выручить. Для тебя это просто деньги. А для меня — жизнь.
Регина открыла рот, чтобы возразить, но Дмитрий положил руку ей на плечо.
— Хватит, Регин. Поехали.
— Но Дим…
— Поехали, я сказал.
Они собирались молча. Зинаида Павловна сидела в кухне, не выходила провожать. Слышала, как хлопнула входная дверь, как завелась машина, как затих звук мотора.
Она осталась одна.
Первый час просто сидела за столом. Чай остыл, оладьи тоже. Она не могла заставить себя встать, убрать, что-то сделать.
Потом позвонила дочь. Настя жила в другом городе, звонила каждое воскресенье.
— Мам, привет! Как ты? Дима с Региной ещё у тебя?
— Уехали.
— Уже? Так быстро? Они же хотели до вечера…
— Настенька, — голос Зинаиды Павловны дрогнул, — мне нужно тебе кое-что рассказать.
Она рассказала всё. Настя слушала молча, только иногда тяжело вздыхала.
— Мам, — сказала она, когда Зинаида Павловна закончила, — я приеду. Завтра же.
— Не надо, доченька. У тебя работа…
— Работа подождёт. Ты важнее.
Настя приехала на следующий день. Обняла мать, долго не отпускала. Потом они сидели на кухне, пили чай, разговаривали.
— Я давно замечала, что Регина странно себя ведёт, — сказала Настя. — Всё время расспрашивала про твои украшения. Сколько стоят, откуда, кому достанутся…
— Почему не сказала мне?
— Думала, показалось. Не хотела наговаривать.
Зинаида Павловна вздохнула.
— Я сорок лет собирала эту шкатулку. Каждая вещь — история. И я хотела, чтобы всё это осталось вам с Димой. Поровну. А теперь…
— Теперь что?
— Теперь я не знаю. Как отдать ему что-то после того, что случилось?
Настя взяла мать за руку.
— Мам, ты не обязана ничего решать прямо сейчас. Дай себе время.
Через неделю позвонил Дмитрий. Голос был тихий, виноватый.
— Мам, прости меня. Я был дурак. Повёлся на Регинины уговоры. Она мне столько в уши напела про долги, про то, что ты не поможешь…
— А ты поверил?
— Поверил. Не знаю почему. Наверное, потому что сам испугался. Долги — это страшно, мам. Каждый день звонят, требуют, угрожают…
— И ты решил, что проще украсть у матери?
Долгая пауза.
— Да. Решил. Это было подло и глупо. Я понимаю.
— Понимаешь — и что?
— Мам, я с Региной развожусь.
Зинаида Павловна не ожидала этого.
— Что?
— Развожусь. После того, как мы уехали от тебя, она ещё и скандал закатила. Мол, я тряпка, надо было настоять, забрать украшения силой… Я тогда посмотрел на неё и понял, с кем живу.
— Дима…
— Не уговаривай меня, мам. Я всё решил. Она мне глаза открыла — твоими серьгами. Если человек готов обворовать мать, то на что он ещё способен?
Зинаида Павловна молчала. В груди было тесно от противоречивых чувств — боль, облегчение, горечь, надежда.
— Ты приедешь? — спросила она наконец.
— Можно?
— Приезжай.
Дмитрий приехал в субботу. Один, без вещей. Сказал, что временно живёт у друга, пока не найдёт квартиру. Развод будет сложным, Регина грозится отсудить половину имущества.
— Пусть судится, — сказал он. — Мне уже всё равно. Главное — от неё избавиться.
Они сидели на веранде, смотрели на сад. Яблони стояли в цвету, пахло весной.
— Мам, — сказал Дмитрий, — я хочу извиниться по-настоящему. Не по телефону, а глядя тебе в глаза. Прости меня за всё.
— За всё — это за что?
— За то, что редко приезжал. Что не звонил неделями. Что позволил Регине так с тобой разговаривать. И за ту ночь. Я должен был встать и остановить её. А я лежал, как трус.
Зинаида Павловна смотрела на сына. Он постарел за эту неделю. Или она просто раньше не замечала?
— Ты мой сын, — сказала она. — Я родила тебя и вырастила. Это никуда не денется, что бы ни случилось.
— Но ты простишь?
— Прощу. Со временем.
— А сейчас?
— А сейчас — мне больно. Очень больно. Потому что ты — часть меня. И когда ты делаешь такое, я чувствую, будто сама у себя украла.
Дмитрий опустил голову.
— Мам, я исправлюсь. Обещаю. Буду приезжать каждые выходные. Помогать по хозяйству. Звонить каждый день.
— Каждый день не надо. Но раз в неделю — было бы хорошо.
— Договорились.
Они сидели молча, глядя на цветущий сад. Пчёлы жужжали над яблонями, где-то вдалеке лаяла собака.
— Знаешь, — сказала вдруг Зинаида Павловна, — а шкатулку я теперь в другое место уберу. Не в комод.
— Куда?
— В сейф. Давно хотела купить, всё откладывала. А теперь куплю.
Дмитрий кивнул.
— Правильно. Так спокойнее.
— Спокойнее, — согласилась она. — Хотя лучше бы было, если бы сейф не понадобился.
— Лучше бы, — эхом отозвался сын.
Она встала, потрепала его по волосам — как в детстве, когда он прибегал домой расстроенный.
— Пойдём обедать. Щи сварила, твои любимые.
Дмитрий поднялся, и они пошли в дом. За спиной шумел весенний ветер, впереди пахло щами и домом.
Шкатулка стояла на своём месте — пока. Но главное было не в ней. Главное — сын вернулся. Без Регины, без вранья, без чужих голосов в голове.
Остальное — приложится. Со временем.
