Привет, любимый. Думаю приготовить твоё любимое ризотто с морепродуктами, как считаешь? Максим вошёл на кухню, небрежно бросив портфель на диван, и остановился как вкопанный. Ирина не обернулась на его слова. Она сидела за кухонным столом неподвижно, руки лежали на коленях, взгляд устремлён в пустоту. Перед ней на столе лежал телефон экраном вверх. Макс обошёл стол, желая посмотреть жене в лицо, и его радостная улыбка медленно погасла. Её взгляд был пуст и неподвижен, будто она смотрела сквозь стены в какую-то бесконечность. Ира, солнце, что случилось? Неприятности на работе? Она молчала. Затем, словно преодолевая невидимое сопротивление, медленно подняла руку и повернула телефон к нему. Максим наклонился к экрану. Банковское уведомление. Холодные цифры на белом фоне. Списание 80000 рублей. Он выпрямился, и его глаза забегали по кухне, по шкафам, по холодильнику, по окну, куда угодно, только не в её неподвижное лицо. Маме на путёвку нужно было, пробормотал он, теребя ремень на джинсах. Она так устала, ей отдохнуть надо. Голос звучал глухо, как у провинившегося подростка. Ирина продолжала молчать. Эти секунды тишины длились для Максима целую вечность. Он готовился к взрыву, к крикам, к слезам, к обвинениям, но она просто поднялась со стула, обошла его, словно он был частью интерьера, и направилась к холодильнику. Дверца распахнулась с тихим шелестом, выпустив холодный воздух. Макс наблюдал за её движениями, не понимая, что происходит. Ирина достала большую кастрюлю с борщом, поставила на стол, затем достала два одинаковых пластиковых контейнера и аккуратно разместила их рядом. Сняла крышку с кастрюли, взяла половник и начала переливать. Методично, без единой капли мимо. Один половник в левый контейнер, один в правый, снова в левый, снова в правый. Она делала это с пугающей точностью, пока кастрюля не опустела ровно наполовину. Борщ вернулся в холодильник. Следом последовали котлеты. Четыре штуки, две влево, две вправо. Потом картофельное пюре, которое она делила столовой ложкой, тщательно выравнивая порции. Максим смотрел на этот беззвучный ритуал, и холод пробежал по его спине. Это было страшнее любой истерики. Это напоминало работу патологоанатома, который бесстрастно вскрывает труп их семейной жизни. Когда деление закончилось, Ирина защёлкнула крышки. Один контейнер она подвинула к его краю стола, второй поставила перед собой. Это моё, произнесла она ровным голосом без единой эмоции. Это твоё. Наш общий бюджет закрыт с этой секунды. Коммунальные услуги делим поровну. Приносишь мне свою половину наличными вместе с квитанциями. Продукты покупает каждый себе сам. Она выдержала паузу, давая словам дойти до его сознания. Деньги на ребёнка буду откладывать на отдельный счёт, доступа к которому у тебя не будет. Твой выбор сделан. Отдых твоей матери. Теперь финансируй его самостоятельно. Максим наконец обрел способность говорить. Он шагнул к ней, протягивая руки для объятий, чтобы растопить этот лёд привычной нежностью. Ир, ну прекрати! Что за детский сад? Это всего лишь деньги. Мы заработаем ещё. Это же мама! Она отстранилась от него резко, словно он был раскалённым железом. Глаза, до этого пустые, загорелись холодным колючим огнём. И не прикасайся ко мне. Никогда. С этими словами она опустилась на стул, открыла свой контейнер, взяла ложку и начала есть. Медленно, методично, глядя в стену. Она не смотрела на него, не замечала его. Он просто исчез для неё. Максим застыл посреди кухни, глядя на свой контейнер с половиной их общего ужина, на женщину, которая только что стёрла его из своего мира одним взмахом ложки, и отчётливо понимал, что холодная война в их небольшой квартире только началась, а правила этой войны были ему совершенно неизвестны. Два дня прошли в ледяной тишине. Квартира, некогда бывшая их уютным гнёздышком, превратилась в нейтральную территорию. По утрам они перемещались по кухне как два призрака, не видящих друг друга. Ирина доставала из холодильника свою бутылку молока с наклейкой, наливала в свою кружку и варила кофе в своей турке. Максим, притворяясь, что всё в порядке, брал общее молоко и пользовался общей кофемашиной. Но его продукты теперь стояли на отдельной полке, которую Ирина молча выделила ему, переставив свои запасы. Макс пробовал пробить эту ледяную преграду. Он не осознавал, не желал осознавать глубину пропасти между ними. Для него это был затянувшийся каприз, усиленный гормональными изменениями беременности. Вечером первого дня он купил её любимый шоколадный торт с вишнёвой начинкой, поставил коробку на стол, улыбаясь самой обворожительной улыбкой. Смотри, что я принёс, Ир. Давай чаю попьём, а? Хватит уже дуться. Она вышла из спальни, мельком глянула на коробку и, не произнося ни слова, взяла её и переставила на его половину стола, ближе к стулу с его курткой. Это движение было красноречивее пощёчины. Она не просто отказывалась. Она классифицировала его жест как нечто принадлежащее только ему, чуждое её миру. Торт простоял до утра, а затем Макс в злости выбросил его в мусор. На третий вечер он решил действовать иначе. Он готовил ужин на своей половине кухни, когда зазвонил телефон. На экране высветилось: мама. Сердце Максима забилось радостно. Вот оно, спасение. Голос счастливой отдохнувшей матери должен растопить лёд. Он принял звонок с хитрой улыбкой, посмотрев на спину Ирины, и нажал громкую связь. Максимушка, родной мой, привет, раздался на всю кухню бодрый, пропитанный морским воздухом голос Валентины Петровны. У меня тут просто сказка! Сейчас выбираю экскурсии. Есть одна на яхте, представляешь? Спасибо тебе, сынок, мой золотой. Я всем здесь рассказываю, какой у меня сын заботливый. Максим расплылся в довольной улыбке, кивая телефону, будто Ирина могла оценить его триумф. Но Ирина замерла. Она стояла неподвижно, держа нож над разделочной доской. Передай своей, голос Валентины Петровны на мгновение запнулся, подбирая формулировку, Ирочке. Пусть не обижается. Деньги дело наживное, а мамино здоровье одно. Отдохну как следует, сил наберусь. Может, и твоя Ирочка подобреет. Максим поспешно отключил громкую связь. Ну вот, слышишь, мама счастлива, заискивающе начал он, оборачиваясь к жене. Она медленно положила нож, развернулась к нему. Лицо было белым, а глаза почернели. Дни холодного равнодушия закончились. Началось что-то иное. Максим, твоей матери ещё далеко до пенсии. Она работает точно так же, как мы. Так пусть сама зарабатывает на свои путешествия, а не выпрашивает у нас деньги. Тем более что у нас скоро появится ребёнок. Когда ты расставишь приоритеты, Макс? Что важнее: наша машина, на которой я буду возить нашего сына в больницу, или её яхта с экскурсией? Не дала она ему вставить слово. Он хотел возразить, сказать про долг, про уважение к старшим, но она продолжила. Сегодня, прямо сейчас, ты едешь к ней и забираешь эти деньги полностью. Я буду ждать здесь. Если вернёшься без денег, можешь сразу собирать вещи и переезжать к маме навсегда. Максим вёл автомобиль, вцепившись в руль так, что побелели суставы. Ультиматум Ирины звучал в ушах, смешиваясь с шумом ночного трафика. Но в голове он обдумывал не план возврата денег. Он репетировал речь для матери. Подбирал слова, которыми объяснит ей, что надо просто позвонить Ире, сказать несколько тёплых слов, пообещать, что в следующий раз обязательно спросит разрешения. Он ехал не забирать деньги. Он ехал тушить огонь бензином, наивно считая его водой. Он видел себя не карателем, посланным женой, а мудрым посредником, который сейчас всё уладит. Дверь открыла Валентина Петровна в домашнем халате, с сияющим от предвкушения поездки лицом. На журнальном столике были разложены красочные туристические буклеты. Максимушка, что-то стряслось? Ты какой-то бледный. Заходи, я только чайник поставила. Мам, надо поговорить. Макс вошёл в комнату, но не сел. Остался стоять посреди гостиной, как незваный гость. Поговорить? Конечно, присаживайся. Я как раз выбираю, куда на экскурсию съездить, на дайвинг или Мам, дело в Ире. Она всё знает про деньги. Улыбка медленно сползла с лица Валентины Петровны. Она отложила буклет и посмотрела на сына долгим оценивающим взглядом. В её глазах не было ни удивления, ни раскаяния. Только холодная расчётливая оценка. Знает. И что дальше? Она отправила тебя забрать подарок, который ты сделал родной матери? Голос стал жёстким, как накрахмаленная ткань. Максим почувствовал неловкость. Заготовленная речь о примирении рассыпалась, не начавшись. Нет, не совсем так. Она очень расстроилась, кричала. Мам, я прошу, просто позвони ей. Скажи, что сожалеешь. Что так получилось. Скажи, что Что я сожалею? Валентина Петровна медленно поднялась. О том, что мой сын позаботился о здоровье матери? О том, что я, отработав тридцать лет, не могу позволить себе жалкую неделю на море, пока она дома сидит и копит на железки? Максим, открой глаза. Она подошла вплотную к нему. Голос не повышался. Он, напротив, стал тише, доверительнее, и от этого ещё более ядовитым. Это не из-за денег, сынок. Она использует это как предлог. Она всегда такой была с самого начала. Ей не нравится, что у тебя есть я, что ты любишь меня и заботишься. А сейчас она беременна, и характер совсем испортился.
Она хочет, чтобы ты принадлежал только ей целиком, чтобы забыл, кто тебя родил и воспитал. Максим молчал, опустив голову. Слова матери ложились на благодатную почву его собственной обиды на Иру. Он ведь хотел как лучше. Он хороший сын. Почему Ира не понимает? Она поставила ультиматум? Да. Валентина Петровна угадала безошибочно. Или она, или я. Так ведь? И ты прибежал ко мне, чтобы я унизилась перед ней, чтобы я, твоя мать, выпрашивала прощение у этой девчонки за то, что ты меня любишь? Она положила руки на его плечи, заглядывая в глаза с материнской нежностью, которая была искуснее театральной игры. Максим, будь мужчиной. Ты глава семьи, она твоя жена, и должна быть мудрее. Объясни ей спокойно, без криков. Скажи, что мама это святое. Она поймёт. Если любит, поймёт. А если нет, то стоит задуматься, какая это любовь? Он поднял на неё глаза. В них больше не было растерянности. Появилась обретённая уверенность. Он вернулся домой не с деньгами, а с чем-то худшим. С твёрдым убеждением в собственной правоте. Ирина ждала его на кухне, сидя на том же стуле. Она увидела его пустое, почти просветлённое лицо и поняла всё до того, как он заговорил. Я поговорил с мамой, начал он тем покровительственным тоном, который она ненавидела. Мы всё обсудили. Ир, ты должна понять, это не просто деньги. Это вопрос уважения. Мама считает, что ты слишком переживаешь из-за беременности. Тебе надо быть мудрее, не делать из мухи слона. Это семья. Она твоя будущая свекровь. А ты? Ирина не ответила. Она просто встала и ушла в спальню, оставив его стоять посреди кухни с его мудростью и уважением. После этого она перестала разговаривать с ним полностью. Он пытался что-то объяснять, говорить, даже повышал голос, но натыкался на непробиваемую стену молчания. Она перемещалась по квартире как призрак, выполняла дела, ела из своей посуды. Его существование закончилось для неё в тот момент, когда он вернулся без денег. Его просто не было. Прошло ещё два дня. Вечером раздался звонок в дверь. Максим, обрадованный любому нарушению этой гнетущей тишины, бросился открывать. На пороге стояла мать, сияющая и нарядная, с небольшим чемоданом. Максимушка, я на минутку. Такси ждёт внизу. Решила заскочить попрощаться по-семейному. Она вошла в прихожую, оглядываясь с видом хозяйки, ожидающей увидеть раскаявшуюся невестку, которая, возможно, даже испекла пирог на прощание. Макс просиял, проводя её в гостиную, и там они оба замерли. В центре комнаты стоял их обеденный стол, но он выглядел совершенно иначе. Накрыт белоснежной скатертью на одну персону. На красивой фарфоровой тарелке лежали бутерброды с густым слоем чёрной икры. Рядом стояла вазочка с крупными виноградинами и кусочками ананаса. В высоком хрустальном бокале сверкал тёмно-гранатовый сок. И за этим столом, в элегантном бархатном изумрудном платье, которое Макс видел на ней единственный раз в ресторане, сидела Ирина. Она спокойно намазывала икру на очередной кусочек багета, не обращая на вошедших никакого внимания. Тишина в комнате стала такой плотной, что казалось её можно было потрогать руками. Валентина Петровна перестала улыбаться. Её лицо медленно вытягивалось. Ир, а это что такое? Наконец выдавил Максим, указывая на стол. Голос прозвучал нелепо и растерянно. Ирина закончила с бутербродом, аккуратно промокнула губы салфеткой и только потом повернула голову в их сторону. Взгляд был спокоен и холоден, как у хирурга, смотрящего на удалённый орган. Это ужин. Я праздную. Что ты празднуешь? В голосе Макса уже звучала злость. Роскошный стол, икра, деликатесы. Всё это выглядело как персональное оскорбление на фоне их конфликта. Начало новой жизни. Независимой. Я подсчитала, сколько денег сэкономлю, если не буду содержать тебя и твоих родственников. Оказалось, довольно приличная сумма. Хватит не только на ребёнка, но и на маленькие радости для себя. Вот, пробую. Она кивнула на икру. Валентина Петровна издала какой-то сдавленный звук, похожий на хрип. Она хотела что-то сказать, но Ирина опередила. Взяла бокал с соком и подняла его, глядя прямо в глаза свекрови. Валентина Петровна, за ваш прекрасный отпуск. Надеюсь, яхта вас не разочарует. Она сделала небольшой глоток, поставила бокал и повернулась к мужу. Лицо не выражало ничего, кроме усталой констатации факта. Максим, твои вещи собраны. Две сумки и ящик с инструментами стоят в коридоре у входа. Можешь проводить маму до самого дома и остаться жить там. Она развернулась обратно к столу, взяла вилку и с видимым наслаждением подцепила виноградину. Максим и его мать стояли как громом поражённые. Перед ними сидела не их Ирина. Не тихая беременная жена и покорная невестка. Перед ними сидела абсолютно чужая незнакомая женщина, которая только что вычеркнула их из своей жизни и теперь ужинала на обломках их семьи, празднуя собственное освобождение.
