— Ты опять положила не те салфетки! Господи, Толя, как ты живешь в этом… мещанстве? — голос Зины, сестры мужа, разрезал уютную тишину квартиры.
Ира замерла с хрустальной салатницей в руках. Сердце пропустило удар, но она заставила себя выдохнуть. Сегодня был юбилей Толи, сорок лет. Полон дом гостей, и устраивать скандал перед приходом свекрови было нельзя. Зина, грузная, с перманентным макияжем бровей, придававшим ей вечно удивленно-злое выражение лица, уже хозяйничала у серванта.
— Поставь на место, Зина, — твердо сказала Ира, ставя салат на стол. — Это мамин сервиз.
— Мамин? — Зина хохотнула, и звук этот был похож на кашель. — Все в этом доме куплено на деньги нашей семьи, дорогуша. Не забывай, кто тебя, бесприданницу, из общежития вытащил.
Толя, стоявший у окна, лишь виновато опустил плечи. Его пассивность была для Иры больнее, чем яд золовки. В этот момент в прихожей хлопнула дверь. На пороге возникла Жанна — «лучшая подруга», вечно приносящая с собой запах дешевых духов и дорогих сплетен.
— Ой, девочки, а я слышала в подъезде крики! Думала, убивают кого! — Жанна сбросила шубу, мгновенно оценивая обстановку бегающими глазками. — Ирочка, ты какая-то бледная. Опять Зинуля учит жизни?
Жанна тут же подскочила к столу, схватила огурец и захрустела, не дожидаясь приглашения. Она подмигнула Ире, но в этом подмигивании читалось не сочувствие, а жажда зрелищ.
— Никто никого не учит, — процедила Зина, плюхаясь на диван так, что пружины жалобно скрипнули. — Просто некоторым нужно напоминать их место. Кстати, Ира, мы с Валерой решили, что поживем у вас месяцок. У нас ремонт. Толя не против.
Ира резко обернулась к мужу. Тот втянул голову в плечи.
— Толя? Ты молчал? — голос Иры дрогнул, но тут же окреп. — Какой месяц? У нас две комнаты, а Леночке нужно готовиться к экзаменам!
— Ну, подвинется твоя Леночка, не принцесса! — рявкнула Зина. — Это квартира моего брата!
В дверь позвонили. На пороге стояла Лариса Тимофеевна. Свекровь. Маленькая, сухонькая, с прямой спиной балерины и глазами-рентгенами. Она держала в руках огромный торт. Ира напряглась. Обычно свекровь держала нейтралитет, но приезд Зины менял расклад сил.
— Добрый вечер, семья, — Лариса Тимофеевна прошла в комнату, не разуваясь, оглядела напряженные лица. — Чем пахнет? Горелым или скандалом?
— Мама! — Зина вскочила, изображая радость. — А Ира нас выгоняет! Я только заикнулась про ремонт, а она уже в позу встала!
— Брешешь, Зинаида, — спокойно осадила дочь Лариса Тимофеевна, проходя к креслу. — Я твой ремонт знаю. Опять Валера деньги пропил, и вам за аренду платить нечем?
Зина покраснела пятнами, а Жанна, стоявшая в углу, хихикнула в кулак, тут же достав телефон — видимо, строчить кому-то свежие новости.
— Ира, накрывай, — скомандовала свекровь, игнорируя надутую дочь. — Я голодная. Что готовила?
Ира выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Ей нужно было переключиться, заземлиться. Кухня всегда была её крепостью.
— Солянку, Лариса Тимофеевна. Вашу любимую, сборную мясную, — ответила Ира, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Фу, опять этот суп для бедных, — фыркнула Зина. — Всё, что не доели, в кастрюлю кидают.
— Заткнись, — вдруг тихо, но отчетливо произнесла Лариса Тимофеевна. — Ира готовит её божественно. А ты, Зина, даже яичницу сжигаешь. Ира, расскажи Жанне рецепт, а то она смотрит так, будто сейчас кастрюлю украдет. Пусть запишет, мужика хоть нормального найдет.
Жанна поперхнулась огурцом, но послушно достала блокнот. Ира, чувствуя неожиданную поддержку, начала говорить, и этот ритм — четкий, понятный — помог ей собрать волю в кулак. Она говорила, глядя прямо в глаза Зине.
— Говяжьи рёбрышки залить 3 литрами воды, варить 60–70 минут до насыщенного бульона, — начала Ира, чеканя каждое слово, как приговор.
— Ой, долго-то как, — прошипела Зина.
— Хорошее требует времени, Зина. Не всё же на бегу хватать, — парировала Ира и продолжила, повышая голос: — Лук мелко нарезать, обжарить на растительном масле до золотистости, добавить томатную пасту, прогреть 3–5 минут.
Толя попытался вмешаться:
— Девочки, может, сядем?
— Сиди, Толя! — хором рявкнули Зина и Лариса Тимофеевна.
Ира, чувствуя прилив адреналина, продолжила, словно рубила сплеча:
— Колбасы нарезать соломкой, солёные огурцы — тонкими полосками. В готовящийся бульон добавить зажарку, колбасы, огурцы, лавр и кориандр.
— Кориандр? — переспросила Жанна. — А я думала…
— Думать вредно, Жанна, пиши! — оборвала её свекровь.
— Варить ещё 10–15 минут, затем положить оливки, снять с огня и дать настояться 10 минут, — закончила Ира, и в комнате повисла тишина. — Подача: лимон, сметана, петрушка. Солянка любит паузу — на следующий день она ещё лучше.
— Как и месть, — вдруг добавила Лариса Тимофеевна, хищно улыбнувшись. — Садитесь жрать, гости дорогие.
Ужин начался в гнетущем молчании, прерываемом лишь стуком ложек. Солянка была великолепна — густая, пряная, обжигающая. Но Зина не унималась. Ей нужно было ужалить.
— Вкусно, конечно, — скривилась золовка, отодвигая тарелку. — Но вот ремонт… Толя, ты же хозяин! Скажи своей жене! Мы въезжаем в субботу. Валера уже вещи пакует.
Толя поднял глаза на Иру. В них был страх. Страх перед сестрой, перед матерью, перед переменами. Он открыл рот…
— Мы с Ирой посоветуемся… — промямлил он.
И тут Иру прорвало. Словно плотину пробило. Она медленно встала. Стул с грохотом упал назад.
— Нет, Толя. Мы не посоветуемся, — Ира уперлась руками в стол. — Твоя сестра здесь жить не будет. Ни дня. Ни минуты.
— Ты что себе позволяешь, дрянь? — взвизгнула Зина, вскакивая. — Это квартира моего братишки!
— Эта квартира, — ледяным тоном произнесла Ира, — куплена в ипотеку, которую мы с Толей платим десять лет. Моя зарплата уходит на взнос, а Толина — на еду и твои, Зина, вечные «займи до получки». Я молчала пятнадцать лет. Я терпела твои оскорбления, твои визиты без звонка, твоего мужа-алкоголика, который облевал нам ковер в прошлом году. Но сегодня — всё. Мой дом — не место для ваших сцен!
— Толя! Уйми её! — закричала Зина, хватая брата за рукав.
Жанна, чувствуя жареное, включила диктофон на телефоне под столом.
— А ты, подруга, — Ира резко повернулась к Жанне, — убери телефон. Или я расскажу твоему мужу, от кого на самом деле ты сделала аборт три года назад.
Жанна побледнела так, что стала сливаться со скатертью. Телефон выпал из её рук.
— Вон, — тихо сказала Ира. — Обе вон.
Зина расхохоталась, истерично и злобно.
— Мама! Ты слышишь? Она нас выгоняет! Скажи ей!
Лариса Тимофеевна медленно доела оливку, вытерла губы салфеткой и посмотрела на дочь долгим, тяжелым взглядом.
— Зина, — произнесла она голосом, от которого даже у Толи спина выпрямилась. — Ты дура.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы.
— Мама?.. — прошептала Зина.
— Ира права, — свекровь встала и подошла к невестке, положив руку ей на плечо. — Ты, дочь моя, паразитка. Ты высосала все соки из нас с отцом, теперь за брата взялась? Валера твой проигрался в карты, квартиру вашу за долги забрали, я знаю. Ты думала, я старая, я не вижу? Ты пришла сюда не на месяц. Ты пришла сюда жить навсегда и выживать Иру.
Зина отшатнулась, словно её ударили.
— Но мама… это же Ира! Она нам никто!
— Она единственная в этой семье, у кого есть стальной стержень, — отрезала Лариса Тимофеевна. — И она единственная, кто за мной ухаживал, когда я ногу сломала. А ты, родная доченька, только пенсию мою спрашивала. Вон отсюда. И мужа своего забери. Будете жить на даче. В сарае. Пока не научитесь людьми быть.
Зина схватила сумку, рыдая злыми, крокодильими слезами, и выбежала в коридор. Жанна, поджав хвост, юркнула за ней, даже не попрощавшись.
Дверь захлопнулась. В квартире повисла звенящая тишина. Толя сидел, закрыв лицо руками. Ира чувствовала, как дрожат колени, но внутри разливалось горячее, ликующее чувство свободы.
— Толя, — жестко сказала Ира. — Если ты сейчас побежишь их утешать — можешь не возвращаться.
Муж поднял голову. В его глазах впервые за годы промелькнуло что-то осмысленное. Уважение. Он посмотрел на жену так, словно увидел её впервые.
— Прости меня, Ир, — хрипло сказал он…
— Бороться можно и нужно всегда, сынок, — Лариса Тимофеевна налила себе ещё солянки. — Даже если против тебя твоя кровь. Кровь — это жидкость, а семья — это поступки. Ира, налей-ка мне наливочки. За победу.
Два года спустя.
Ира стояла на балконе, глядя на закат. В доме было тихо и спокойно. Леночка поступила в университет, в квартире сделали ремонт — тот, который хотела Ира, светлый, без тяжелых штор и старых ковров.
Судьба расставила всё по местам, жестко, но справедливо.
Зина с Валерой прожили на даче зиму. Холод и отсутствие удобств быстро выбили из Валеры алкогольную дурь, а из Зины — спесь. Они уехали на север, на заработки, и теперь Зина звонила раз в полгода — тихая, пришибленная, просила рецепт солянки, чтобы «мужа порадовать». В её голосе больше не было яда, только усталость и запоздалое уважение.
Жанна попыталась было распустить сплетни про «скандальную Ирку», но Толя, неожиданно для всех, встретил её мужа и поговорил с ним по-мужски. С тех пор Жанна обходила их дом стороной, а вскоре и вовсе развелась, оставшись у разбитого корыта в одиночестве.
Толя изменился. Тот вечер стал для него встряской. Он увидел в жене не просто удобную хозяйку, а женщину, за которую стоит драться. Он взял подработку, закрыл ипотеку раньше срока и теперь по выходным сам возил маму на рынок, не дожидаясь напоминаний.
Лариса Тимофеевна сидела в гостиной и вязала шарф.
— Ирочка! — позвала она. — Иди чай пить. Я зефир в шоколаде купила. Твой любимый.
Ира улыбнулась. Она знала: счастье — это не когда нет проблем. Счастье — это когда в твоем доме нет лишних людей. И когда ты точно знаешь, что имеешь право голоса.
Она вошла в кухню, обняла мужа, поцеловала свекровь в щеку и почувствовала тот самый вкус. Вкус жизни, настоявшейся, как хорошая солянка. Острой, насыщенной и теперь — исключительно своей.
