Когда Галина открыла глаза, первое, что она поняла — дышать больно. Каждый вдох царапал горло, как наждачной бумагой. Голова раскалывалась на части, виски пульсировали в такт сердцебиению. Она попыталась сглотнуть, но язык прилип к нёбу, во рту было сухо, как в пустыне.
Градусник на тумбочке показывал тридцать девять и семь. Это было утро третьего дня болезни, и с каждым часом становилось только хуже.
— Костя… — прохрипела она, но голос получился такой слабый, что даже сама его едва услышала.
Из гостиной не донеслось ни звука. Муж был дома, она точно знала. Слышала, как он возился там с утра, что-то разогревал на кухне. Запах яичницы проник даже в спальню, от которого её сразу замутило.
— Костя, — позвала она громче, и тут же закашлялась так, что согнулась пополам.
Дверь приоткрылась не сразу. Когда Константин наконец появился на пороге, он остановился в метре от кровати. Лицо его было недовольным, брови сведены вместе. В руках он держал чашку кофе — своего кофе, судя по запаху.
— Что? — спросил он так, будто она оторвала его от чего-то очень важного.
— Воды принеси, пожалуйста. И жаропонижающее, температура опять высокая.
Он тяжело вздохнул.
— Галь, я же вчера приносил. Там на тумбочке стоит.
— Пустая бутылка, — она показала на пластиковую бутылку, в которой оставалось от силы два глотка мутной воды.
— Ну ты же дотянуться можешь, — он пожал плечами. — Что я, челнок теперь? У меня и своих дел полно.
Галина посмотрела на него через пелену жара. На этого человека, с которым прожила четыре года. Который сейчас стоял с чашкой ароматного кофе и жаловался на то, что ему нужно принести стакан воды больной жене.
— В аптеку надо, — сказала она тихо. — Таблетки кончились. И лимонов купи хоть.
— Опять аптека, — проворчал он. — Там очередь, зараза одна. Я и так рискую от тебя подцепить что-нибудь. Посмотрю, может, вечером схожу.
Он развернулся и вышел, даже не дождавшись ответа. Дверь закрылась, и через минуту из гостиной донёсся звук телевизора. Очередной футбольный матч. Его любимая команда играла.
Галина лежала и смотрела в потолок. Обида была горькой, вязкой. Она застряла комом где-то между грудью и горлом, не давая нормально дышать. Это был не первый раз за эти три дня, когда муж так себя вёл. Но каждый раз резало всё больнее.
Она попыталась встать, но ноги не слушались. Голова закружилась так сильно, что пришлось схватиться за край кровати. Комната поплыла перед глазами. Галина откинулась обратно на подушку, чувствуя, как по лбу течёт пот.
Время тянулось медленно. Она проваливалась в тяжёлый сон и просыпалась от собственного кашля. Телевизор за стеной гудел без остановки. Константин кричал что-то команде, переживал за игроков. У него там шла своя жизнь, полная эмоций и событий. А она здесь умирала в одиночестве.
Около трёх часов дня её вырвал из забытья резкий звук телефонного звонка. Не её телефон — его. Она услышала, как стих звук телевизора, потом голос Кости, неожиданно бодрый и заинтересованный.
— Мам, привет! Да, дома. Что случилось?
Галина прислушалась. Свекровь. Тамара Ивановна. Что ей нужно?
— Что болит? Голова? Сильно? А где именно? — тон Константина изменился, стал встревоженным. — В затылке? А шею крутить больно? Мам, ну ты полежи спокойно. Не вставай. Давление меряла? Сто пятьдесят на девяносто? Это высоко!
Галина почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она узнала эти интонации. Заботу. Тревогу. Всё то, чего не слышала от него последние три дня.
— Таблетки принимала? Какие? Понятно. Слушай, я сейчас приеду. Посижу с тобой, привезу лекарства нормальные. Ты не переживай, ладно?
Галина услышала, как он вскочил с дивана. Как забегал по квартире. Она приподнялась на локтях, забыв про слабость. Он появился в коридоре — собранный, быстрый, с телефоном у уха.
— Да, мам, уже выхожу. Двадцать минут и буду.
Он метнулся на кухню. Галина услышала, как открылся холодильник. Константин начал что-то выгребать оттуда, складывать в пакет. Она с трудом встала и, держась за стену, добрела до кухни. Картина, которую она увидела, выбила остатки сил.
Константин стоял у открытого холодильника и паковал в сумку продукты. Свежие яблоки, которые она просила его вчера купить для себя. Баночку мёда. Пачку печенья. Йогурты. Он работал быстро, сосредоточенно.
Потом кинулся к аптечке. Галина видела, как его руки перебирают коробки. Он взял упаковку сердечных капель, какие-то таблетки от давления. А потом его взгляд упал на последний блистер жаропонижающего. Тот самый, о котором она его умоляла сходить купить.
Он даже не задумался. Бросил его в пакет к остальному.
— Костя, — позвала она тихо.
Он вздрогнул и обернулся. На лице мелькнуло что-то вроде вины, но тут же сменилось решительностью.
— А, ты проснулась. Слушай, мне надо к маме срочно. Ей плохо, давление скачет. Я вернусь, как освобожусь.
— Ты забираешь последние таблетки, — сказала Галина. Голос её был ровным, хотя внутри всё кипело.
— Ну маме же нужно. У неё сердце больное, ты знаешь. А ты молодая, крепкая. Переживёшь как-нибудь. Вон, воды себе налей, полежи.
Он уже натягивал куртку, завязывал шарф. Сборы заняли от силы три минуты. Всё это время Галина стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на него. На человека, который сейчас совершал выбор. Который уже сделал его, на самом деле.
— Ты бросаешь меня одну с температурой под сорок, чтобы везти маме таблетки от головной боли?
— Не устраивай сцен, — отрезал он, уже открывая входную дверь. — Это моя мать. Она меня вырастила. А ты справишься. Не маленькая.
Дверь хлопнула. Галина осталась стоять в пустой прихожей. Она смотрела на закрытую дверь и не могла поверить в то, что только что произошло. Это было похоже на какой-то плохой сон.
Но жар, пульсирующий в висках, и слабость в ногах были очень даже реальными.
Она вернулась в спальню, с трудом переставляя ноги. Села на кровать. Посмотрела на пустую бутылку с водой. На пустую аптечку. На распахнутую дверь квартиры, которую Константин в спешке даже не закрыл нормально.
И в этот момент что-то внутри неё переломилось. Не со звоном, не с треском. Тихо. Просто перестало существовать.
Она взяла телефон. Набрала номер Константина. Он ответил не сразу, на пятом гудке.
— Да? — голос раздражённый. — Я за рулём.
— Я упала, — сказала Галина ровным голосом. — Пыталась дойти до кухни за водой. Ударилась головой. Мне нужна помощь.
На самом деле она не падала. Просто хотела проверить. Последний тест. Последний шанс для него.
В трубке несколько секунд была тишина.
— Ну помажь чем-нибудь, — наконец произнёс он. — Я не могу сейчас развернуться. Мама ждёт, ей реально плохо. Ты взрослый человек, Галь. Прорвёшься.
— Значит, так, — она говорила медленно, чётко выговаривая каждое слово. — Пока я умирала тут с температурой, ты три дня смотрел футбол и даже стакан воды принести нормально не мог. А как твоя мама захныкала про головную боль, ты через пятнадцать минут собрался и помчался к ней с полным пакетом еды и лекарств. Которые у меня забрал.
— Не начинай эту истерику, — голос стал холодным. — Я устал от твоих обид. Мать — это святое. Это ты должна понимать.
— Понимаю, — Галина усмехнулась. — Тогда оставайся там. С мамой. Насовсем.
Она положила трубку. Села, уставившись в одну точку. Внутри было пусто. Ни боли, ни обиды. Просто ясность. Кристально чистая, холодная ясность.
Следующие два дня она провела в постели. Температура держалась, но уже не так высоко. Организм справлялся сам. Без лекарств, без помощи. Она пила воду из-под крана, ела то немногое, что осталось в холодильнике. Константин не звонил. И она не звонила ему.
На третий день температура спала. Галина встала, приняла душ. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная, похудевшая, с синяками под глазами. Но живая. Выжила. Одна.
Первым делом она позвонила мастеру по замкам. Тот приехал через час, быстро всё сделал. Новый замок, новые ключи. Старые полетели в мусорку.
Потом она методично начала собирать вещи Константина. Не швыряла, не рвала. Просто складывала в коробки. Одежда, обувь, бритва, зубная щётка, книги, диски. Она зачищала квартиру от его присутствия, как от вируса.
К вечеру всё было готово. Четыре большие коробки стояли в прихожей. Галина села на диван с чашкой чая и стала ждать.
Константин появился около восьми. Она услышала, как он пытается открыть дверь своим ключом. Раз, два, три. Потом тишина. Потом стук.
— Галь? Открой. Ключ не подходит.
Она молчала.
— Галина! Что за ерунда? Ты что, замок поменяла?! — голос стал громче.
Она подошла к двери, но не открыла.
— Поменяла, — сказала спокойно.
— С какой это радости?! Открывай немедленно!
— Твои вещи в коробках на лестничной площадке. Возьмёшь и уйдёшь. К маме. Она тебя ждёт.
В трубке телефона, который Константин тут же включил, раздался истеричный женский голос. Тамара Ивановна. Галина даже сквозь дверь слышала её визг.
— Как это, не пускает?! Андрюша, скажи ей сейчас же, пусть откроет! Да кто она вообще такая! Мы тебе ещё квартиру найдём, нормальную! А эту пусть подавится!
Константин снова заколотил в дверь.
— Ты пожалеешь об этом! Слышишь?! Это и моя квартира тоже!
— Нет, — ответила Галина. — Твоя квартира там, где твоя мама. Где твоя забота и твоё внимание. А здесь тебе больше делать нечего.
Она отошла от двери и вернулась на диван. Константин ещё минут десять что-то орал, угрожал, требовал. Потом, видимо, сообразил, что это бесполезно, потому что начал таскать коробки. Грохот, ругань, хлопанье дверей подъезда.
А потом наступила тишина.
Галина сидела в своей квартире — теперь только своей — и пила остывший чай. Она не плакала. Не злорадствовала. Просто сидела и слушала тишину. Такую долгожданную, такую правильную.
На телефон пришло сообщение. Константин. «Ты ещё вернёшься на коленях. Посмотрим, как ты без меня проживёшь».
Галина удалила его и заблокировала номер. Потом заблокировала и номер свекрови. Её новая жизнь начиналась с чистого листа. Без токсичных людей, которые считали, что она должна терпеть унижения только потому, что когда-то сказала «да» в загсе.
Болезнь прошла. Но она оставила после себя не шрамы, а свободу. Галина поняла главное: человек показывает себя настоящего не в моменты радости, а в моменты твоей слабости. И если в эти моменты рядом никого нет — значит, и не надо никого.
Она справилась. Выжила. Без его помощи, без его жалости, без его присутствия.
И это была настоящая победа.
