Людмила Николаевна мыла посуду, когда в дверь позвонили. Она вытерла руки о полотенце и пошла открывать. На пороге стояла Валентина — сестра её мужа Петра.
— Здравствуй, Люда. Пустишь?
— Проходи.
Валентина вошла, огляделась по сторонам. Людмила Николаевна заметила этот оценивающий взгляд — словно невестка прикидывала стоимость обоев, мебели, люстры. Так она смотрела всегда, с первого дня знакомства.
— Чай будешь?
— Буду. С сахаром, две ложки.
Людмила Николаевна поставила чайник. Валентина прошла в комнату, заглянула в спальню, где на кровати лежал Пётр.
— Спит?
— Да. После процедур всегда спит.
Пётр перенёс инсульт полгода назад. Левая сторона тела плохо слушалась, речь стала невнятной, но врачи говорили, что прогноз хороший. Нужна реабилитация, массаж, лекарства. И терпение — много терпения.
Людмила Николаевна ухаживала за мужем сама. Вставала в шесть утра, готовила завтрак, кормила его с ложечки, делала упражнения, возила на процедуры. К вечеру валилась с ног от усталости, но не жаловалась. Сорок лет вместе прожили — разве можно бросить человека в беде?
Валентина за всё это время приезжала дважды. Первый раз — когда узнала про инсульт. Постояла у кровати брата, повздыхала и уехала. Второй раз — сегодня. И Людмила Николаевна чувствовала, что этот визит неспроста.
Они сели за стол в кухне. Валентина размешивала сахар в чашке, не поднимая глаз.
— Как он?
— Лучше. Врач говорит, через полгода сможет ходить с палочкой.
— Это хорошо. А пенсию ему оформили?
Людмила Николаевна насторожилась.
— Оформили. По инвалидности.
— Большая?
— При чём тут это?
Валентина наконец подняла глаза. Взгляд у неё был цепкий, холодный.
— При том, Люда, что Петя — мой брат. Единственный. И я имею право знать, как он живёт и на что.
— Живёт нормально. На мою пенсию и его. Хватает.
— Хватает, говоришь? А на лекарства? На процедуры?
— И на это хватает.
Валентина отпила чай, поморщилась — то ли горячий, то ли не по вкусу.
— Люда, я к тебе по делу приехала. Давай начистоту.
— Давай.
— У меня сейчас трудные времена. Зять работу потерял, дочка в декрете, внуку три года — расходы сама понимаешь какие. А тут ещё кредит висит за машину…
Людмила Николаевна молчала. Она уже понимала, к чему идёт разговор, но хотела услышать это вслух.
— Короче, мне деньги нужны. И я подумала — Петька теперь инвалид, пенсия у него хорошая. Ты одна всё равно не потратишь.
— То есть?
— То есть я хочу, чтобы ты делилась. Половина пенсии Пети — моя. Мы же родственники.
Людмила Николаевна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она встала из-за стола, подошла к подоконнику, где лежал её телефон. Незаметно нажала на кнопку записи.
— Валентина, я правильно тебя поняла? Ты хочешь забирать половину пенсии моего мужа?
— Не забирать — делить. Он мой брат, я имею право.
— Какое право? По какому закону?
Валентина отмахнулась.
— Да при чём тут законы? Мы семья. Семья должна помогать друг другу.
— Семья? А где ты была эти полгода, пока я за ним ухаживала? Где была, когда я ночами не спала, когда на руках его в ванную носила, когда по больницам моталась?
— У меня свои проблемы были!
— Вот именно. Свои. А теперь, когда пенсию оформили, ты вдруг про семью вспомнила.
Валентина поджала губы.
— Люда, не надо мне тут упрёки читать. Я не милостыню прошу. Я своё требую.
— Своё? Пенсия — это личный доход твоего брата. Она идёт на его лечение, на еду, на оплату квартиры. Там каждая копейка на счету.
— Ну и что? Тебе что, жалко? У тебя своя пенсия есть!
— Моя пенсия — мои расходы. Его пенсия — его расходы. Где тут место для твоей доли?
Валентина вскочила со стула.
— Ты мне не указывай! Я старше тебя на три года! Петька — мой брат, мы с ним одной крови! А ты — чужой человек, просто жена!
— Чужой человек? Сорок лет вместе — и чужой?
— Чужой! Потому что когда он болеет, кто за ним ухаживает? Ты! А деньги куда идут? Тебе в карман!
Людмила Николаевна глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.
— Валентина, я тебе сейчас скажу одну вещь. Внимательно послушай. Пенсия по инвалидности — это целевые деньги. Они выплачиваются конкретному человеку на его нужды. Никакие родственники — ни сёстры, ни братья, ни племянники — не имеют на них никаких прав. Это закон.
— Плевать мне на твой закон!
— А зря. Потому что то, что ты сейчас делаешь, называется вымогательством. И за это предусмотрена ответственность.
Валентина осеклась.
— Какое ещё вымогательство? Я просто прошу помочь!
— Ты не просишь — ты требуешь. Сама сказала: «Половина пенсии — моя». Это не просьба, это притязание на чужие деньги.
— Да ты с ума сошла! Я тебе родня, а ты мне статьями угрожаешь!
— Я не угрожаю. Я предупреждаю.
Валентина схватила сумку, накинула пальто.
— Ладно, Люда. Запомни этот разговор. Я ещё вернусь. И не одна приду, а с адвокатом. Посмотрим тогда, кто прав!
— Приходи. Я буду ждать.
Золовка вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что зазвенела посуда в серванте.
Людмила Николаевна осталась стоять посреди кухни. Руки дрожали. Она взяла телефон, остановила запись, прослушала. Всё было слышно чётко — и требования Валентины, и её слова про «своё».
Из спальни послышался голос мужа — невнятный, но встревоженный. Людмила Николаевна поспешила к нему.
— Что… случилось? — с трудом выговорил Пётр.
— Ничего, Петенька. Валя заходила.
— Зачем?
Людмила Николаевна села на край кровати, взяла мужа за руку.
— Денег просила.
— Дала?
— Нет.
Пётр закрыл глаза. По его лицу было видно, что он всё понял.
— Она… всегда… такая, — выдавил он. — Ещё… в детстве… мои игрушки… забирала.
— Почему ты мне раньше не рассказывал?
— Думал… изменилась.
Людмила Николаевна погладила его по руке.
— Не изменилась. Но это неважно. Я справлюсь.
Вечером она позвонила сыну Андрею. Он жил в другом городе, но звонил каждый день, справлялся об отце.
— Мам, что за голос? Случилось что?
— Тётя Валя приезжала.
— И что хотела?
Людмила Николаевна рассказала. Андрей долго молчал, потом выдохнул.
— Вот же… Мам, ты правильно всё сделала. Она не имеет никакого права на папину пенсию. Это его личные средства.
— Я знаю. Но она грозилась с адвокатом прийти.
— Пусть приходит. Любой адвокат ей скажет то же самое. Пенсия — это не наследство и не общее имущество. Она выплачивается конкретному человеку и точка.
— А если она не успокоится?
— Тогда напишем заявление в полицию о вымогательстве. Ты ведь записала разговор?
— Записала.
— Умница. Сохрани на всякий случай.
После разговора с сыном Людмила Николаевна немного успокоилась. Она приготовила ужин, покормила мужа, помогла ему сделать вечерние упражнения. Пётр засыпал тяжело, ворочался, бормотал что-то во сне. Наверное, переживал из-за сестры.
Валентина объявилась через неделю. На этот раз пришла не одна — с дочерью Мариной. Людмила Николаевна открыла дверь и увидела две пары враждебных глаз.
— Проходите.
На этот раз она сразу включила запись на телефоне. Положила его на кухонный стол экраном вниз.
— Люда, — начала Валентина, — я с адвокатом советовалась.
— И что сказал адвокат?
— Сказал, что если ты добровольно не согласишься, можно через суд.
— Через суд? На каком основании?
— На том, что я имею право на содержание от близких родственников. Пётр — мой брат. Он обязан мне помогать.
Людмила Николаевна едва не рассмеялась.
— Валентина, ты вообще понимаешь, что говоришь? Алименты на содержание могут взыскиваться только с трудоспособных граждан и только в пользу нетрудоспособных. Твой брат — инвалид после инсульта. Он сам нуждается в уходе. Какие алименты он тебе должен платить?
— А ты что, юрист?
— Нет. Но читать я умею. И сын у меня юрист, если что.
Марина, до этого молчавшая, вмешалась:
— Тётя Люда, вы не понимаете. Маме реально плохо. У нас денег нет, долги растут. Дядя Петя — единственный, кто может помочь.
— Мариночка, твоему дяде самому помощь нужна. Каждый день. Каждый час. Его пенсия уходит на лекарства, на памперсы, на специальное питание. Там ничего лишнего нет.
— Ну хоть сколько-нибудь! — взвилась Валентина. — Хоть пять тысяч в месяц!
— Нет.
— Три тысячи!
— Нет.
— Да ты жадина! Крохоборка! Сидишь тут на Петькиных деньгах, а родне копейки жалко!
Людмила Николаевна встала.
— Разговор окончен. Уходите.
— Мы никуда не уйдём, пока не договоримся!
— Договариваться не о чем. Я вам ничего не должна. И Пётр не должен. Если хотите — идите в суд. Посмотрим, что вам там скажут.
Валентина побагровела.
— Да я тебя… Я всем расскажу, какая ты! Что ты мужа обираешь, что деньги его присваиваешь!
— Рассказывай. А я расскажу, как ты пыталась вымогать пенсию у больного брата. И запись покажу.
Валентина осеклась.
— Какую запись?
Людмила Николаевна взяла телефон со стола.
— Вот эту. Оба наших разговора. Каждое твоё слово — «половина пенсии моя», «я требую», «мы родственники». Всё записано. Если понадобится — передам в полицию.
В кухне повисла тишина. Марина смотрела на мать, та — на телефон в руках Людмилы Николаевны.
— Ты… ты нас записывала?
— А как ты думала? После первого разговора я поняла, что добром это не кончится.
— Это незаконно!
— Это самозащита. И если ты ещё раз придёшь сюда с угрозами или требованиями, я не просто покажу эту запись полиции. Я её в интернет выложу. Пусть все узнают, как ты «помогаешь» больному брату.
Валентина схватила сумку, толкнула дочь к выходу.
— Пошли отсюда! С этой змеёй разговаривать бесполезно!
— Иди, Валентина. И больше не приходи. Никогда.
Дверь захлопнулась. Людмила Николаевна опустилась на стул, чувствуя, как колотится сердце. Руки тряслись, в висках стучало.
Из спальни донёсся голос мужа:
— Люда…
Она встала, пошла к нему. Пётр лежал с открытыми глазами, смотрел на неё.
— Слышал?
— Слышал, — он с трудом поднял здоровую руку, потянулся к ней. — Спасибо.
— За что?
— За всё. За то, что… рядом. За то, что… защищаешь.
Людмила Николаевна наклонилась, поцеловала его в лоб.
— Это моя работа. Сорок лет уже.
Он слабо улыбнулся.
— Сорок… и ещё… сто.
Вечером позвонил Андрей, узнать как дела. Людмила Николаевна рассказала о визите Валентины.
— Мам, ты молодец. Больше они не сунутся.
— Думаешь?
— Уверен. Запись — это серьёзный аргумент. Они теперь десять раз подумают, прежде чем рот открыть.
Так и вышло. Валентина больше не появлялась. Не звонила, не писала. Словно растворилась. Людмила Николаевна даже не знала, облегчение это или печаль. Всё-таки — родня. Пусть и такая.
Пётр поправлялся медленно, но верно. Через три месяца начал сам садиться, через полгода — вставать с поддержкой. Речь восстанавливалась, он уже мог говорить почти нормально.
Однажды вечером, когда они сидели у телевизора, он взял её за руку.
— Люда.
— Что?
— Хорошо, что ты… у меня есть.
— И мне хорошо.
Они сидели так долго, пока за окном не стемнело. Старые, уставшие, но вместе. Как и положено после сорока лет.
А пенсия шла на дело — на лекарства, на еду, на жизнь. Не на чужие капризы и не на погашение чужих долгов. На то, для чего она и предназначалась.
И это было правильно.
