Юбилей моей свекрови, Элеоноры Витальевны, проходил в одном из самых пафосных ресторанов города, где даже салфетки на столах стоили дороже, чем весь гардероб моей мамы. Зал утопал в позолоте и хрустале, официанты в белых перчатках скользили между столами бесшумными тенями, а гости — «сливки общества», как любила называть их свекровь, — соревновались в стоимости бриллиантов и громкости фальшивого смеха. Я чувствовала себя на этом празднике жизни чужой, словно полевой цветок, случайно попавший в букет пластиковых орхидей.
Элеонора Витальевна восседала во главе стола, как королева-мать. В своем бархатном платье цвета бургунди и массивном колье она принимала поздравления с видом человека, которому весь мир что-то должен. Мой муж, Игорь, сидел по правую руку от нее и смотрел на мать с обожанием, которое в последнее время начало меня пугать. Он ловил каждое ее слово, каждый взгляд, словно боялся пропустить высочайшее повеление.
Когда очередь дошла до распаковки подарков, свекровь оживилась. Ей дарили картины, брендовые сумки, сертификаты в спа-салоны. Она принимала все с благосклонной улыбкой, комментируя вкус дарителей. И вот, настал черед подарка от моих родителей. Они не смогли приехать — путь из их небольшого поселка в соседней области был неблизким, да и здоровье отца подводило, — но они передали через меня свой скромный, но сделанный с душой презент.
Это была большая корзина, наполненная домашними заготовками: баночки с грибами, варенье из лесной земляники, которую мама собирала сама на коленях, сушеные травы для чая и красивая вышитая скатерть ручной работы. Родители вложили в этот подарок всю свою теплоту, желая порадовать «городскую сватью» натуральными продуктами.
Я поставила корзину перед свекровью. В зале повисла тишина. Элеонора Витальевна брезгливо взяла двумя пальцами банку с маринованными огурцами, словно это была дохлая крыса, и поднесла ее к свету.
— Боже мой, — протянула она, сморщив нос, будто почувствовала дурной запах. — Марина, детка, это что? Гуманитарная помощь? Твои родители решили, что мы тут голодаем?
По залу прокатился смешок. Мои щеки вспыхнули, но я попыталась сохранить лицо.
— Элеонора Витальевна, это домашнее, натуральное, — тихо сказала я. — Мама сама закрывала, старалась. Там земляника, ваша любимая…
Свекровь громко рассмеялась, запрокинув голову. Ее смех был похож на скрежет стекла по металлу.
— Натуральное? — переспросила она, обводя гостей насмешливым взглядом. — Ох, уж эта простота… Знаете, дорогие гости, сразу видно породу. Или ее отсутствие. Ну куда в приличном доме эти банки с мутным рассолом? Их место в погребе, а не на юбилейном столе. Впрочем, чего ожидать? Свекровь при всех назвала моих родителей «деревенщиной». — У них же там, наверное, до сих пор удобства на улице, а лучший подарок — это мешок картошки. Деревня, она и в Африке деревня. Никакого вкуса, никакого понятия об этикете.
Я замерла. Меня словно ударили хлыстом. Она унизила моих добрых, честных родителей, которые всю жизнь работали на земле, чтобы дать мне образование, перед толпой посторонних людей.
Я повернулась к Игорю, ожидая, что он вступится. Что он скажет матери, чтобы она прекратила. Что он защитит честь тестя и тещи.
Но Игорь… Мой муж, с которым я делила постель три года, сидел, прикрыв рот салфеткой, и хихикал. Его плечи тряслись от беззвучного смеха. Он поймал мой взгляд и, вместо поддержки, подмигнул мне и шепнул:
— Ну Лан, не дуйся. Мама же шутит. Ну реально, банки эти… колхоз «Красный лапоть».
В этот момент моя любовь к нему умерла. Она не билась в конвульсиях, не стонала, она просто мгновенно обратилась в пепел. Я посмотрела на эти довольные, сытые лица, на свекровь, которая уже отодвигала корзину ногой под стол, и поняла: я больше не буду молчать. Я не позволю вытирать ноги о мою семью.
Я медленно встала. Звон бокалов стих. Я взяла в руки микрофон, который лежал на столе для тостов. Мои руки не дрожали. Внутри была лишь ледяная, звенящая ярость.
— Прошу минуточку внимания, — мой голос прозвучал твердо, усиленный динамиками. — Раз уж мы заговорили о происхождении, о породе и о деревне, я хотела бы сказать пару слов. И внести ясность в биографию нашей уважаемой именинницы.
Элеонора Витальевна напряглась. Улыбка сползла с ее лица, как плохо приклеенные обои.
Элеонора Витальевна попыталась подняться, прошипев что-то вроде «Сядь на место, не позорься», но я была неумолима. Я стояла прямо, глядя ей в глаза, и видела в них страх. Тот самый липкий страх человека, который всю жизнь строил себе памятник из песка и вдруг увидел приближающуюся волну.
— Вы так красочно описали моих родителей, Элеонора Витальевна, — продолжила я, и в тишине зала мой голос звучал как приговор. — «Деревенщина», «отсутствие вкуса», «удобства на улице»… Вы так хорошо в этом разбираетесь. Словно знаете предмет изнутри. И это неудивительно.
Я достала из сумочки свой телефон, нашла старую, черно-белую фотографию, которую мне полгода назад случайно прислала троюродная тетка мужа, живущая в глубинке. На фото была молодая, крепкая девушка в кирзовых сапогах, стоящая по колено в навозе возле коровника.
— Господа, — я развернула телефон экраном к гостям. — Познакомьтесь. Это Зоя Кукушкина. Доярка-передовик из села Малые Грязи. Узнаете взгляд? Это наша дорогая Элеонора Витальевна до того, как она сменила имя, паспорт и биографию, выскочив замуж за профессора из города.
Зал ахнул. Кто-то уронил вилку. Свекровь побледнела так, что слилась со скатертью. Игорь вскочил, опрокинув стул.
— Марина, ты что несешь?! Ты пьяная?!
— Я абсолютно трезвая, Игорь, — отрезала я. — В отличие от твоей мамы, которая опьянела от собственного снобизма. Я встала и громко напомнила свекрови, откуда родом она сама. — Элеонора… то есть, Зоя, ты ведь родилась в доме с земляным полом. Ты до двадцати лет туалетной бумаги не видела, пользуясь газетами. Ты сбежала в город, стыдясь своих трудовых рук, и всю жизнь играла роль графини, которой никогда не была.
Свекровь рухнула обратно на стул, хватая ртом воздух. Ее идеальная маска треснула. Гости, которые еще минуту назад восхищались ее «аристократизмом», теперь перешептывались и смотрели на нее с брезгливым любопытством. Они вдруг увидели не светскую львицу, а ту самую простую бабу, которая пыталась спрятать свое происхождение за тонной пудры и злобы к другим.
— Мои родители, — продолжила я, глядя на нее сверху вниз, — может и живут в деревне, но у них есть то, чего никогда не будет у тебя, Зоя. У них есть достоинство. Они не стесняются своего труда. Они не поливают грязью других, чтобы казаться выше. Твои бриллианты — фальшивка, как и вся твоя жизнь. А земляника в этой банке — настоящая. И она стоит дороже, чем все твое уважение.
Я положила микрофон на стол. Подошла к корзине, которую свекровь хотела спрятать, и бережно взяла ее в руки.
— Я забираю подарок, — сказала я. — Он слишком хорош для этого стола. И я забираю себя из этой семьи. Игорь, — я повернулась к мужу, который стоял красный как рак и не знал, куда деть глаза, — ты смеялся над моими родителями. Над людьми, которые тебя принимали как сына. Ты такой же пустой, как и твоя мать. Оставайся с ней. Вы стоите друг друга.
Я развернулась и направилась к выходу. В спину мне несся истеричный визг свекрови: «Вон! Пошла вон, деревенщина!», но в этом крике уже не было силы. Это был крик поверженного врага.
Игорь попытался догнать меня в гардеробе.
— Марин, постой! Ты перегнула! Зачем при всех? Это же мама! Ну да, она из села, но она добилась…
— Она добилась того, что стала посмешищем, — перебила я его, накидывая пальто. — А ты добился развода. Не звони мне. Я поеду к родителям, поем «мутных огурцов». Это полезнее, чем есть вашу ложь.
Я вышла на улицу, вдохнула прохладный вечерний воздух и впервые за долгое время почувствовала себя свободной. Я защитила свой род. Я не предала себя. И пусть я потеряла мужа и статус «городской дамы», зато я сохранила совесть.
А свекровь, как мне потом рассказывали, еще долго пыталась оправдаться перед знакомыми, но прозвище «Зоя Кукушкина» прилипло к ней намертво. Высший свет не прощает обмана, особенно такого нелепого.
