— Налей Витеньке чаю! Что ты расселась, как барыня? Не видишь, у мужчины кружка пустая?
Зинаида Петровна грохнула половником о край кастрюли. Звук получился мерзкий, звонкий. У меня аж в ушах зазвенело. Тонко так, на одной ноте.
Я сидела на табуретке, поджав ноги. Носки старые, на пятке дырка намечается, стыдно, но сил зашить нет. Смена на складе закончилась два часа назад. Двенадцать часов на ногах. Спина гудела, будто туда кирпичей наложили.
— Зинаида Петровна, у Витеньки руки есть. — Я даже не повернулась. Смотрела в окно. Там темно, фонарь мигает, и мусорные баки ветром перевернуло. Красивый вид.
— Что?! — Свекровь замерла. Половник в ее руке дрогнул. Капля жирного борща упала на плиту. Зашипело, вонь пошла — пригоревший лук и старое масло. — Ты как со старшими разговариваешь? Витя — гость! А ты — хозяйка. Или кто?
Витенька, младший брат моего мужа, тридцатилетний лоб с пивным животиком, сидел напротив. Довольный. Уплетает котлеты, которые я вчера до ночи жарила. Жир по подбородку течет. Вытирает рукой. Салфетки? Зачем.
— Я устала, — сказала я тихо. Во рту пересохло. Хотелось пить, но вставать и идти к графину через всю кухню, мимо свекрови, было выше моих сил. — Я с работы. Пусть Антон нальет. Или сам Витя.
— Антон устал! — взвизгнула свекровь. — Он на диване лежит, у него давление! А ты молодая кобыла, на тебе пахать можно! В этом доме, милочка, порядок такой: женщина должна всех обслуживать. Мужик — добытчик, а баба — шея, руки и ноги. Встала и налила! Живо!
Я начала ковырять заусенец на пальце. Больно. Кровь выступила.
В этом доме.
Мы живем у свекрови полгода. Копим на ипотеку. Точнее, я коплю. Моя зарплата целиком идет на счет в «Сбере», под проценты. А зарплата Антона — на «жизнь». И вот эта «жизнь» в последнее время стала слишком дорогой.
Продукты покупаю я. Коммуналку, половину, плачу я (Зинаида Петровна выставила счет в первый же день). Порошок, мыло, туалетная бумага — я.
А обслуживать должна тоже я?
— Не встану.
Зинаида Петровна подошла вплотную. От нее пахло «Корвалолом» и потом. Халат засаленный, на животе пятно.
— Ты, девка, не забывайся. Ты тут никто. Приживалка. Мы тебя пустили, чтобы вы денег скопили, а ты нос воротишь? Не нравится — дверь вон там. Только учти: уйдешь — Антошка за тобой не побежит. Ему такая ленивая жена не нужна. Да, Витюш?
Витя рыгнул. Громко, с удовольствием.
— Да ладно, мам. Че ты ее прессуешь? Ну не хочет баба шуршать, пусть сидит. Я сам налью. Только котлет с собой заверни, у меня Ленка дома голодная.
— Заверну, сынок, заверну! Все заверну! А эта пусть лапу сосет.
Свекровь метнулась к холодильнику. Достала контейнер. Тот самый, мой, который я для обедов на работу покупала. Начала сгребать туда остатки котлет со сковороды. Все. Подчистую.
— Мам, оставь парочку, — голос Антона из коридора. Он пришел на шум. Стоит в трусах и майке, чешет бок. — Я ж не ужинал еще.
— Обойдешься, Антоша! — рявкнула мать, не прекращая набивать контейнер. — Пусть твоя краля тебе готовит. А то ишь, расселась. Устала она. А я не устала? Я весь день у плиты!
Я посмотрела на плиту.
Продукты в холодильнике — мои. Фарш — «Мираторг», говяжий, дорогой. Я его по акции в «Магните» вылавливала. Масло — мое. Даже контейнер этот несчастный — мой.
А Зинаида Петровна весь день у плиты? Она сериал смотрела. Я пришла — телевизор орал так, что стены тряслись. Она только к моему приходу начала бурную деятельность изображать.
— Это мои котлеты, — сказала я. Встала. Колени хрустнули.
— Были твои, стали общие! — Свекровь захлопнула крышку. — В моем холодильнике все мое.
— Отлично.
Я вышла в коридор.
Зашла в нашу комнату. Там пахло несвежим бельем — Антон опять не открыл окно, проветрить. На стуле гора его одежды. На полу — носки.
Я достала из шкафа чемодан.
Открыла его. Молния заела, я дернула, собачка осталась в руке. Плевать.
Начала кидать вещи. Как попало. Джинсы, свитера, белье. Косметичку с тумбочки сгребла одним движением. Тушь покатилась по полу, закатилась под кровать. Черт с ней.
— Ты че делаешь? — Антон стоял в дверях, опираясь о косяк. Вид растерянный, жалкий. — Марин, ну ты чего? Ну мама погорячилась. Ну характер у нее такой, советский. Она же добра желает.
— Добра? — Я запихала куртку в чемодан, придавила коленом. — Она желает служанку. Бесплатную. И спонсора для Витеньки.
— Ну при чем тут Витя? — Антон поморщился. — Родные люди. Ну съел он котлету, жалко, что ли? Я тебе завтра пельменей куплю.
— Не купишь.
Я застегнула чемодан. Он распух, выглядел криво.
Взяла телефон. Зашла в «Сбербанк Онлайн».
Перевела деньги с накопительного счета на карту. Все, что скопила за полгода.
Потом зашла в приложение такси. «Эконом». 300 рублей до гостиницы.
— Марин, не дури. Ночь на дворе. Куда ты пойдешь?
— Подальше от этого «дома», где я должна всех обслуживать.
Я выкатила чемодан в коридор. Колесики грохотали по старому паркету.
На кухне затихли. Зинаида Петровна выглянула, держа в руках пакет с моим контейнером. Витя жевал пряник. Мой пряник, Тульский, я его к чаю себе берегла.
— О, цирк начался! — Свекровь уперла руки в боки. — Ну и катись! Скатертью дорога! Антон, не держи ее! Пусть хлебнет горюшка одна. Приползет через неделю, в ногах валяться будет.
Я обулась. Ботинки тесные, ноги отекли. Зашнуровала кое-как.
Надела пуховик. Стало жарко, пот по спине потек.
— Антон. — Я посмотрела на мужа. Он так и стоял в дверях комнаты. В растянутой майке. — Ты идешь?
Он перевел взгляд на мать. Зинаида Петровна стояла как скала. Брови сдвинуты, губы в ниточку.
Потом на меня.
Потом на пол.
— Марин, ну куда я пойду? У меня тут… вещи. И завтра на работу. Давай ты успокоишься, переночуешь у подруги, а завтра поговорим?
Зачесался нос. Я шмыгнула.
Все понятно. Мамкин пирожок.
Выбор сделан.
— Ключи на тумбочке, — сказала я. — Карту, с которой ты бензин оплачиваешь, я заблокирую через пять минут. Удачи на работе.
Я открыла дверь.
Вышла в подъезд.
Там воняло кошками и чьей-то пригоревшей капустой. Лампочка мигала, действуя на нервы.
Но мне показалось, что это самый свежий воздух в мире.
Лифт не работал. Тащила чемодан по лестнице, с третьего этажа. Рука отваливалась.
На улице моросил дождь со снегом. Мерзкая погода.
Такси подъехало через две минуты. Старый «Логан», водитель слушал шансон.
— Куда едем, красавица? — спросил он, глянув на мое зареванное лицо (да, я все-таки разревелась, пока спускалась).
— В гостиницу «Центральная». А потом… в новую жизнь.
Я уехала.
Сняла номер. Самый дешевый, с продавленным матрасом и видом на кирпичную стену.
Купила в ларьке «Доширак» и бутылку пива.
Села на кровать.
Заварила лапшу. Запахло химией и специями.
Съела.
И поняла: это был самый вкусный ужин за полгода. Потому что мой. И никто не требует подлить чаю.
Антон звонил. Раз пять. Писал в Ватсап: «Марин, вернись, мама давление меряет, ей плохо». «Марин, где мои синие джинсы?». «Марин, ты деньги забрала? А как же ипотека?».
Я прочитала.
И заблокировала.
Ипотека будет. Но только моя. На мою квартиру. Где хозяйкой буду я.
Через месяц мы развелись.
На суде Зинаида Петровна кричала, что я аферистка, украла у них «лучшие годы сына». Антон молчал, прятал глаза.
А я смотрела на них и думала: «Господи, спасибо тебе за тот половник и котлеты. Если бы не они, я бы еще лет пять это терпела».
