Марина открыла шкатулку и замерла. Пустота. Там, где еще вчера лежали пятитысячные купюры, теперь зияла бархатная пустота. Она медленно опустилась на край кровати, сжимая в руках резную коробочку.
— Лена! — позвала она, стараясь держать голос ровным. — Иди сюда, пожалуйста.
Невестка появилась в дверях с полотенцем в руках, еще влажными волосами после душа.
— Да, Марина Петровна?
— Ты не видела деньги? Они были в этой шкатулке.
— Какие деньги? — Лена прислонилась к косяку, изображая непонимание так естественно, что Марина на мгновение засомневалась в себе.
— Тридцать тысяч. Лежали здесь со вчерашнего дня.
— Не знаю ничего о каких-то деньгах, — Лена пожала плечами. — Может, сами куда-то переложили и забыли?
— Я не забывала. Я точно помню, что они были здесь.
— Марина Петровна, ну вы же знаете, что я в вашу комнату без спроса не захожу, — голос Лены прозвучал с нотками обиды. — И вообще, зачем мне ваши деньги? У нас с Андреем своя зарплата есть.
— Лен, я не обвиняю. Я просто спрашиваю.
— Звучит именно как обвинение, — невестка развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.
Марина осталась сидеть на кровати, вертя в руках опустевшую шкатулку. Это были не первые пропавшие деньги. Неделю назад исчезла тысяча из кошелька. Две недели назад — полторы. Она списывала на собственную забывчивость, на то, что могла где-то потратить и не вспомнить. Но тридцать тысяч… Тридцать тысяч она откладывала на новый холодильник. Считала каждую копейку.
Дверь открылась снова — на этот раз вошел Андрей, ее сын.
— Мам, что происходит? Лена вся в слезах, говорит, что ты ее в воровстве обвиняешь.
— Я никого не обвиняла. Я спросила, не видела ли она деньги, которые исчезли из моей шкатулки.
— Мам, ну серьезно? Ты думаешь, моя жена крадет у тебя?
— Андрей, я не говорю, что она украла. Но деньги пропали. Тридцать тысяч.
— А может, ты их сама потратила? Или в другое место положила? Мам, тебе уже шестьдесят три, память не та…
— Со мной и с моей памятью все в порядке! — Марина встала, сжимая шкатулку. — И это не первый раз. Уже два месяца как у меня постоянно что-то пропадает.
— Что еще пропадало?
— Деньги из кошелька. Продукты из холодильника — я покупаю курицу, кладу в морозилку, на следующий день ее нет. Покупаю сыр дорогой, половина съедена за ночь. Твоя жена…
— Моя жена что?
— Твоя жена живет в этой квартире бесплатно уже полгода! Я ни разу не попросила с вас ни копейки за коммуналку, не попросила помочь с продуктами. Я даже рада была, когда вы переехали после свадьбы, думала — семья вместе, хорошо. Но Лена ведет себя так, будто это ее дом!
— Это и есть ее дом теперь! Она моя жена, мама!
— Я понимаю. Но это не дает ей права…
— Права на что? Поесть в собственном доме? Боже мой, мам, ты слышишь себя? Ты обвиняешь мою жену в том, что она ест!
— Я обвиняю ее в том, что она берет без спроса! Я планирую покупки, рассчитываю бюджет. А она сметает все, что видит. И теперь еще деньги пропадают!
Андрей прошел к окну, засунул руки в карманы джинсов.
— Мам, мы с Леной копим на квартиру. Каждую копейку откладываем. Думаешь, нам весело в тридцать лет с родней жить? Но у нас выбора нет — аренда слишком дорогая, ипотеку не дадут с нашими зарплатами. Мы стараемся как можем.
— Я знаю, Андрюш. И я рада вам помочь. Но почему это должно происходить за мой счет? Почему я должна сидеть без денег, которые сама заработала?
— Ты не сидишь без денег. У тебя пенсия приличная, плюс эта твоя подработка в библиотеке.
— Пенсия — двадцать три тысячи. Подработка — восемь. Из этого коммуналка, лекарства, продукты. А теперь еще и холодильник сломался. Эти тридцать тысяч я три месяца копила!
В комнату заглянула Лена, глаза красные.
— Андрюш, пойдем отсюда. Не хочу здесь находиться, когда на меня смотрят как на преступницу.
— Лен, подожди…
— Нет, я серьезно. Я устала от этого. Устала от того, что меня во всем подозревают. Что я ни сделаю — все не так. То я слишком громко телевизор смотрю, то слишком долго в ванной, то воды много трачу, то электричество жгу. А теперь еще и воровкой стала!
— Я не называла тебя воровкой, — тихо сказала Марина.
— Но думаете так! Я вижу, как вы на меня смотрите уже неделю. Как замок на дверь своей комнаты поставили. Как прячете кошелек. Думаете, я не замечаю?
— Лена, у меня действительно пропадают деньги…
— У вас пропадает память! Вы старая, Марина Петровна, вот что с вами не так! Вы все забываете, все путаете, а потом обвиняете меня!
— Лена! — резко оборвал ее Андрей. — Как ты разговариваешь с моей матерью?
— Как? А как она со мной разговаривает? Я что, крайняя здесь? Я твоя жена! Я имею право жить в этом доме, есть из этого холодильника, пользоваться этой ванной! И не должна каждый раз отчитываться и просить разрешения!
— Никто не говорит, что ты должна просить разрешения, — Марина села обратно на кровать, чувствуя, как накатывает усталость. — Но если ты берешь последнее мясо, которое я купила на три дня, может, стоит хотя бы сказать? Чтобы я не строила планы на ужин, которого не будет?
— Мне что, список составлять, что я съела? Отчет писать?
— Элементарное уважение — это не отчет.
— Уважение? А вы уважаете меня? Когда я прихожу с работы полумертвая, а вы спрашиваете, почему я не помыла посуду? Когда я готовлю ужин, а вы морщитесь, потому что не так нарезала или не те специи добавила? Когда вы каждый день намекаете, что мы тут лишние?
— Я никогда не говорила, что вы лишние!
— Не говорили. Но показывали. Каждым взглядом, каждым вздохом, каждым своим замечанием.
Марина молчала. В чем-то Лена была права. Она действительно не могла привыкнуть к тому, что ее пространство больше не принадлежит только ей. К тому, что на ее кухне кто-то другой готовит, в ее ванной кто-то другой моется, в ее холодильнике кто-то другой хозяйничает.
— Я не хотела, чтобы вы чувствовали себя нежеланными, — наконец сказала она. — Правда не хотела. Просто мне трудно… делиться. Я двадцать лет жила одна после смерти мужа. Привыкла к своим порядкам, к своему укладу. А теперь все изменилось.
— Мам, мы понимаем, — Андрей присел рядом, обнял за плечи. — Но Лена права. Это ее дом теперь тоже. И если каждый раз, когда она что-то съест или выпьет, ты будешь это отслеживать и считать… так жить невозможно.
— А мне как жить? На те деньги, что остаются после всех расходов? Мне тоже есть хочется. Мне тоже иногда хочется купить себе что-то вкусное. Но я прихожу домой, а продуктов нет.
— Мы купим продуктов, — Лена вытерла глаза. — Сходим завтра в магазин, закупимся. Только скажите, что вам нужно.
— Дело не в продуктах, Лен. Дело в деньгах, которые исчезли. Тридцать тысяч — это не мелочь.
— Я их не брала, — ровно сказала Лена. — Клянусь чем угодно — я их не брала.
Они смотрели друг на друга. В глазах невестки было столько искренности, что Марина почти поверила. Почти.
— Тогда кто? — спросила она. — В квартире только мы трое. Я их не брала. Ты говоришь, что не брала. Андрей?
— Мам, ты серьезно? — сын вскочил. — Ты думаешь, я ворую у собственной матери?
— Я не знаю, что думать! Деньги не могли испариться!
— А может, их вообще не было? — тихо сказала Лена. — Может, вы только собирались положить, но не положили?
— Они были! Я помню, как пересчитывала их вчера вечером. 6 купюр по пять тысяч. Я даже номер на одной запомнила — там цифры красиво складывались, я обратила внимание.
— Какие цифры?
— Четыре восьмерки подряд. Редко такое бывает.
Андрей и Лена переглянулись. В этом взгляде было что-то, что заставило Марину насторожиться.
— Что? — спросила она. — Что это только что было?
— Ничего, мам.
— Андрей, я твоя мать. Я вижу, когда ты что-то скрываешь. Говори.
Сын тяжело вздохнул, сел на диван.
— Лен, покажи ей.
Невестка полезла в карман халата, достала скомканную купюру. Развернула. Пять тысяч. Марина взяла ее, посмотрела на номер. Четыре восьмерки.
— Откуда это у тебя?
— Я взяла взаймы, — Лена смотрела в пол. — Вчера вечером. Хотела сегодня вернуть, честное слово. Мне срочно нужны были деньги.
— На что?
— На… — голос сорвался. — На врача.
Марина почувствовала, как что-то сжимается в груди.
— Какого врача?
— Гинеколога. Я… мы с Андреем… — Лена всхлипнула. — Я беременна. Была. Неделю назад началось кровотечение. Врач сказал — угроза. Нужны уколы, капельницы. Дорогие. По полису не положено такого. Я не знала, к кому обратиться. Думала, возьму у вас, а потом верну из зарплаты. Но так получилось…
Она не договорила. Просто села на пол и заплакала — громко, навзрыд, как ребенок.
Андрей опустился рядом, обнял.
— Мы потеряли ребенка, мам. Позавчера. Врач сказал — не получилось сохранить. И эти деньги… они уже не нужны. Но Лена не смогла вернуть их сразу, потому что… потому что мы в больнице были.
Марина смотрела на них обоих — на сына, который гладил жену по голове, на невестку, которая рыдала у него на плече. И чувствовала, как внутри нее что-то ломается.
— Лена, — она опустилась перед ними на колени, взяла невестку за руки. — Леночка, девочка моя. Почему ты не сказала? Почему не попросила?
— Я боялась, — всхлипнула та. — Боялась, что вы скажете, что рано нам детей, что денег нет, что жить негде. Что я безответственная. Я и так чувствую себя виноватой за все — за то, что мы у вас живем, за то, что я не такая хозяйка, за то, что все делаю не так. А тут еще беременность. Я думала — сохраним, потом скажем, когда все будет хорошо.
— Но ведь ничего не получилось хорошо, — прошептала Марина.
— Нет.
Они сидели втроем на полу спальни, и Марина обнимала невестку, которую еще полчаса назад подозревала в воровстве. В горле стоял ком.
— Прости меня, — сказала она. — За все. За то, что была скверной свекровью. За то, что считала каждый кусок. За то, что не дала тебе почувствовать, что это твой дом.
— Это вы меня простите, — Лена вытерла лицо. — За то, что я действительно брала без спроса. За то, что вела себя иногда как эгоистка. За то, что не сказала вам правду раньше. И за деньги эти…
— Забудь про деньги, — Марина крепче сжала ее руки. — Забудь. Ты нужнее мне любых денег. Вы оба нужнее.
Андрей обнял их обеих.
— Мы все что-то недоговаривали, — сказал он. — Все боялись обидеть, задеть, спросить лишнее. И в итоге… в итоге дошли до того, что мама думает, будто ее обворовывают родные люди.
— А я действительно обворовала, — Лена печально улыбнулась. — Так что мама твоя была права.
— Ты взяла взаймы. Это не воровство, — Марина погладила ее по щеке. — И я хочу, чтобы ты запомнила: если тебе что-то нужно — говори. Всегда. Особенно если это касается здоровья. Твоего или еще одного… нашего…
— Уже не будет нашего, — прошептала Лена.
— Будет, — твердо сказала Марина. — Обязательно будет. Просто попозже. Когда вы окрепнете, когда заживет. И я буду рядом. Буду помогать. Буду… настоящей бабушкой. Хорошей. А пока буду учиться быть хорошей свекровью.
— А я — хорошей невесткой.
— Давайте начнем с чистого листа, — предложил Андрей. — Прямо сейчас. Будем говорить друг другу правду. Не копить обиды. Не додумывать. Договорились?
— Договорились, — Марина и Лена сказали одновременно, а потом рассмеялись сквозь слезы.
Они еще долго сидели на полу, разговаривали. Лена рассказала, как боялась беременности и одновременно так мечтала о ребенке. Как хотела доказать, что справится, что будет хорошей матерью. Как винила себя теперь за то, что не уберегла.
Андрей признался, что тоже боялся отцовства, но горе потери оказалось сильнее страха.
Марина говорила о том, как трудно ей было принять в дом чужого человека, как боялась потерять сына, как ревновала его внимание.
Когда все слова были сказаны, а слезы высохли, Марина встала.
— Я приготовлю нам чай. Настоящий, с ежевикой. У меня есть в морозилке, я как раз вчера смотрела, что лежит там. Хотела на новый холодильник копить, но холодильник подождет.
— Мам, мы купим холодильник, — сказал Андрей. — Возьмем в кредит, но купим.
— Ерунда. Обойдусь старым. Он еще поработает, если мастера позвать.
— Марина Петровна, — Лена взяла ее за руку. — Деньги я верну, обязательно… Ваши 25 тысяч.
— Ну, пять уже есть. А пока — пойдемте чай пить. И сыр есть, кстати. Я специально купила фермерский, хотела в гости к Галке отнести, но она заболела. Так что будем втроем уплетать. Без жалости и подсчетов.
Они пошли на кухню. Марина ставила чайник, Лена доставала чашки, Андрей резал сыр. Как нормальная семья. Как должно было быть с самого начала.
И когда они сидели за столом, и Лена намазывала масло на свежий хлеб, и Андрей рассказывал какую-то смешную историю с работы, Марина подумала, что исчезнувшие деньги — не такая уж большая цена за то, чтобы наконец-то стать семьей.
Настоящей.
