— Так, Николай, — громко произнесла Валентина Аркадьевна, уперев руки в бока и перекрывая собой проход на кухню. — Я узнала, что тебе выплатили премию. Так вот… Ты должен отдать её нам. На ремонт дачи.
Я замер у дверей, держа в руках пакет с продуктами. Вонь жареного лука, открытые окна, вечерний свет — всё смешалось в сюрреалистическую картину. Тёща стояла уверенно, словно командир на построении. На лице — ожидание согласия, которое она считала делом решённым.
— Простите… что сделать? — уточнил я, хотя прекрасно слышал каждое её слово.
— Премию, — повторила она, словно я был глуховат. — Отдашь нам. Мы крышу на даче перекрыть хотим. Семье надо помогать.
Слово «семье» она произнесла с таким нажимом, будто только что открыла мне великую истину жизни.
Позади неё из комнаты выглянула моя жена Алина — с виноватым лицом. Я всё понял сразу. Она проговорилась. Опять.
Я люблю Алину. Искренне, до дрожи в голосе, до улыбки, которая сама появляется, когда я слышу её шаги. И именно поэтому я всегда старался принимать её родителей.
Но чем больше я их узнавал, тем реальнее становилось одно открытие: у нас совершенно разное представление о слове “семья”.
Для меня семья — это я, Алина и наши трое детей.
Мои родители, сестра — да, я их люблю, помогаю, поддерживаю. Но у каждого из нас есть своё пространство и своя жизнь.
У Валентины Аркадьевны и её мужа Петра Петровича жизнь была одна на всех — включая нас. Границы? Понятие, с которым они, кажется, никогда не встречались.
Тёща могла за обеденным столом обсуждать свои медицинские подробности, будто рассказывает рецепт шарлотки. Ещё чаще — спрашивать у меня о здоровье так, как будто я проходил медосмотр под её руководством.
— Николай, а что с твоим давлением? Улучшилось? А ты точно сдал анализы? — могла она спросить посреди тоста.
Меня передёргивало. Я не хотел, чтобы личные темы становились частью семейных хроник тёщи. И каждый раз я просил Алину:
— Мне нужно, чтобы наши личные разговоры оставались только между нами. Это важно.
— Да, Коля, я понимаю, — отвечала она.
И спустя неделю — снова очередной «слив» маме. Иногда случайный, иногда сознательный, иногда просто от усталости. Но последствия всегда ложились на меня.
В тот день она попросила:
— Коля, не мог бы ты отвезти маму на дачу? У папы спина прихватила, а у неё сумки тяжёлые. Очень тебя прошу.
Конечно, я согласился. Я действительно стараюсь для Алины.
Дорога была долгой, но спокойной. Тёща всю поездку молчала — что само по себе было тревожным знаком. А вот когда мы поднялись на крыльцо дачи, началось представление.
— Смотри, — сказала она, указывая на пол, — видишь, доски прогнили.
Я равнодушно кивнул.
— И крыша течёт во время дождя. Прямо на кровать. Вот позавчера чуть не утонули.
— Ну… неприятно, конечно. Но вы же давно собирались что-то делать, — заметил я.
Она тяжело вздохнула, будто несёт крест всего человечества.
— А Петя? Что Петя? Петя уже ничего не может. Всё на мне. А в одиночку — никак.
Я ждал, что будет дальше. Внутри что-то подсказывало: разговор не случайный.
И точно — она повернулась ко мне, вскинула подбородок и сказала:
— Ты же премию получил. Я вот подумала… Может, отдашь её нам на ремонт?
Я чуть не уронил сумки.
— Что… простите?
— Не другим же людям отдавать, а семье! — пояснила она таким тоном, будто речь идёт о законе природы.
— Валентина Аркадьевна, — начал я осторожно, — моя семья — это Алина и дети. И именно для них я копил эти деньги.
— А мы кто?! Чужие? — возмутилась она.
— Вы родители моей жены. И я вас уважаю. Но отдавать премию на ремонт вашей дачи я не собираюсь.
Тёща всплеснула руками:
— Ах, значит вот как! Мы вас весь год плодами огорода снабжаем — а вы даже помочь не хотите?!
— То, что вы выращиваете овощи, — ваш выбор, — спокойно сказал я. — И мы благодарны. Но это не означает, что я должен финансировать вашу дачу.
— Это не дача! — выкрикнула она. — Это дом семьи!
— Моей семьи — да. Вашей — тоже. Но не общего бюджета, — ответил я.
Она сжала губы в тонкую полоску. Её глаза сверкнули обидой, возмущением и той самой уверенностью, что она права по определению.
— Значит, помогать не хочешь, — холодно заключила она. — Ну и живите тогда со своей жадностью.
Она демонстративно развернулась и ушла в дом.
Я выдохнул, сел в машину и минуту просто сидел, смотря в лобовое стекло. Я понимал: конфликт неизбежен. Но не понимал, зачем он нужен был ей.
Когда я вернулся домой, Алина уже знала. По её лицу было видно: мама успела всё изложить в «правильной» интерпретации.
— Коля, — осторожно произнесла она, — мама сказала, что ты ей нагрубил…
— Интересно, — перебил я, — это она так назвала просьбу отдать ей мою премию?
Алина замолчала.
— Ты же не говорил ей про премию, верно? — спросил я.
Она отвела взгляд. И это было хуже любого ответа.
— Алина…
— Коля, я просто… Мама спросила, как у нас дела. Я сказала, что у тебя на работе всё хорошо, что тебя премировали. Это вырвалось само…
— Это не должно «вырываться». Я же говорил тебе миллион раз — некоторые вещи остаются между нами.
Она подошла ко мне, попыталась взять за руку.
— Я понимаю. Правда. Но ты знаешь маму… Она всегда интересуется… И я иногда просто не успеваю фильтровать…
— А я потом должен разгребать, — сказал я. — И выглядит так, будто я — злодей, который не даёт вашей семье жить.
Алина молчала. Слёзы подступили к её глазам. Я вздохнул. Мне было больно, что мы снова оказались в этой ситуации.
— Слушай, — мягче продолжил я, — я не против помогать твоим родителям. Но это мои решения. И я не могу позволить никому, даже им, распоряжаться нашими деньгами.
— Я понимаю… — прошептала она.
Но я видел, что внутри у неё бушует конфликт между мужем и матерью.
И тогда я сказал то, что давно должен был:
— Алина, если ты ещё раз расскажешь маме о том, что не должно выходить из нашей семьи… я не смогу это терпеть. Личные вещи — это личные. Не только мои, но и твои. Мы — единая семья. И если мама хочет вмешиваться — это ты должна ставить ей границы.
Она закрыла глаза, будто от боли.
— Хорошо… Я постараюсь. Правда.
Но мы оба понимали: постараться — не значит изменить.
Мы неделю не слышали ничего от тёщи. Ни одного звонка, ни сообщения. Она объявила нам бойкот, хотя официально — просто «была занята».
Но на восьмой день она пришла. Без приглашения, как обычно. Постучала два раза и вошла.
— Я подумала, — начала она с порога, — что, может, ты неправильно понял мою просьбу…
— Я всё прекрасно понял, — ответил я спокойно.
Тёща нахмурилась, но продолжила:
— Всё-таки ты зять, муж моей дочери. А семья должна жить сообща. Мы вам — овощи, ягоды. Вы нам — помощь, поддержка…
— Мы всегда поддержим. Но не на таких условиях, — твёрдо сказал я. — Я не обязан платить за вашу дачу. Это ваш выбор — жить там всё лето, вкладываться в неё, выращивать огород. Вы хотите — делайте. Не хотите — не делайте. Но мои деньги — мои решения.
Она злобно улыбнулась:
— Значит, ты считаешь нас попрошайками?
— Нет, — ответил я. — Я считаю, что взрослые люди сами отвечают за свои решения.
Тёща хотела ещё что-то сказать, но Алина вышла из спальни.
— Мам, — спокойно произнесла она. — Хватит. Это наши деньги. Наши решения. Не надо вмешиваться.
Глаза Валентины Аркадьевны расширились. Она явно не ожидала, что дочь займёт мою сторону.
— Ну… раз вы так… — выдавила она. — Делайте как хотите.
И ушла, громко хлопнув дверью.
Мы с Алиной стояли молча. Я не злился. Не радовался. Просто чувствовал сердце, которое стукало в груди — громко, как барабан.
Алина вздохнула:
— Я сказала ей впервые. Впервые за много лет. Но… это было правильно.
— Я знаю, — ответил я и обнял её.
Она прижалась ко мне, и я понял: пусть тёща обиделась, пусть будет шум, разговоры, укоры — но мы впервые встали на одну сторону. Как семья. Как те, кем мы должны были быть всегда.
