Март в этом году выдался серым, слякотным, будто кто-то размазал по городу мокрую газету. Снег подтаял, обнажив грязные тротуары, и в воздухе повисла тяжёлая влага. Алиса брела домой из нотариальной конторы, держа в руках конверт с документами. Бумаги были оформлены официально, подписи стояли настоящие, и теперь дача под Тарусой, дом с облупившейся зелёной верандой и садом, заросшим смородиной, принадлежала ей. Точнее, уже принадлежала — теперь она продана. Деньги ушли на счёт. Их было достаточно, чтобы исполнить то, о чём они говорили с Дмитрием все последние два года.
Она толкнула дверь квартиры, стряхнула ботинки о коврик. Дмитрий сидел на кухне, наклонившись над телефоном, ел пельмени из дешёвой пластиковой миски и даже не поднял головы.
— Ну? — сказала она, ставя сумку на табурет. — Всё прошло. Деньги на счёте.
Он медленно поднял взгляд. Глаза пустые, будто он не спал ночами.
— Хорошо, — ответил он, голос глухой. — Молодец.
— Молодец? — Алиса опустилась напротив. — Мы можем выбирать. Машину, говорю, будем брать после выходных. Я уже смотрела варианты, есть нормальный кроссовер…
Дмитрий оборвал её жестом, как будто она мешала ему думать.
— С машиной подожди, ладно? Там… — он смял салфетку, потер лоб. — Мама хочет кухню ремонтировать.
Алиса замерла. Она почувствовала эту фразу, как удар под рёбра — короткий, точный.
— При чём тут твоя мама? — произнесла она медленно. — Это мои деньги. Моё наследство. Мы договорились.
— Ну, не только твоё, — Дима отвёл глаза. — Мы же семья. Мы же вместе живём. Разве это не общее?..
— Общее? — она чуть наклонилась вперёд. — Ты хочешь сказать, что кухня твоей матери — наша общая цель?
Он пожал плечами, делая вид, что не понимает, почему она злится.
— У неё кухня сорок лет старая. Там провода торчат, электричество всё время выбивает. Она же женщина в возрасте. Её жалко.
— А меня не жалко? — Алиса сказала это тихо, но каждая буква была тяжёлая. — Я бабушкину дачу продавала. Ты видел, как я плакала, когда документацию собирала? Я расставалась со всем, что у меня было из детства. Мы договорились, что это на нашу машину. Вместе путешествовать. Вместе ездить. Вместе жить, наконец, как люди.
Дмитрий потёр переносицу и резко поднялся, как будто решил закончить разговор.
— Давай без трагедий. Деньги — это деньги. Машину потом купим. А кухню надо сейчас. Мама сказала, что если не сейчас, то всё рухнет к чертям. Она сама не справится. Я не могу её бросить, ты понимаешь?
Алиса покачала головой.
— Я понимаю, что ты опять делаешь выбор. И я не на первом месте.
— Да что ты придумала! — он вспылил. — У тебя всё драматизация какая-то. Ты можешь хоть раз понять, что родители — это святое?
— Родители — святое, — повторила она, уже хрипло. — А жена кто?
Он отодвинул стул, гулко толкнув его ногой.
— Ну да, начинай. Теперь я плохой, да? Я сын, я обязан. Ты не понимаешь. Ты сама-то что сделала бы, если бы ваша дача вдруг рухнула? Ты же не бросила её, ты продала! А мама мне важна.
— Я так и знала, — произнесла она почти шёпотом. — Всё, что важно мне, для тебя не существует.
Вечером, когда он ушёл «помочь маме выбрать плитку», Алиса села на край кровати и открыла его ноутбук. Ей не хотелось проверять его, но чувство тревоги грызло.
Счёт был пуст.
Совсем пуст.
Дмитрий перевёл деньги два дня назад. До разговора. Не спрашивал. Не ждал решения. Он просто взял и отправил туда, куда ему сказали.
Когда он вернулся, она уже сидела на кухне, пальцы сцеплены замком. Он вошёл, громко скинул кроссовки, по привычке оставил куртку на стуле.
— Нам нужно поговорить, — сказала Алиса.
Он замер.
— Опять и снова? Алиса, я устал. Что случилось?
— Я видела счёт. Он пустой.
— Я тебе объяснял, — раздражённо произнёс он. — Маме нужны деньги.
— Ты мог сказать.
— Сказал бы — ты бы устроила скандал.
— А так ты решил сделать тихо. Как крыса.
Он дёрнулся, словно ей удалось ударить. Но только на секунду.
— Нехорошо так говорить, — он отвёл взгляд. — Ты перегибаешь. Я ведь тоже в этой семье живу. Я имею право решать.
— Нет, — Алиса поднялась. — Право решать имеет тот, кто уважает другого. А ты видел, как я собирала документы. Ты знал, что я плакала, перебирая фотографии. Ты слышал, как я говорила про машину. И всё равно сделал по-своему.
Она сделала шаг вперёд, будто проверяя, способен ли он выдержать её взгляд.
— Я хочу услышать ответ. Вот прямо сейчас. Ты считаешь нормальным отдать все мои деньги твоей матери?
Он вздохнул, тяжело, будто оправдывался перед собой.
— Она меня родила. Я обязан.
— А ты меня выбирал, — сказала Алиса. — Осознанно. Женился. Обещал.
— Ты всё утрируешь, — буркнул он. — Мама сказала, что вернёт. Когда продаст гараж. Или когда кредит перекроет. Мы же не пропали.
— Это говорила она? Или ты сам так решил?
Он раздражённо махнул рукой.
— Алиса, я не буду стоять тут и оправдываться. Ты просто не понимаешь, как это — быть единственным сыном.
— Зато ты не понимаешь, как это — быть ненужной женой.
Она молчала до глубокой ночи, сидела на диване, смотрела в окно. В голове звенело только одно: он сделал это заранее. Не после ссоры, не под давлением. Он решил, что она ничего не значит.
Телефон дрогнул. Сообщение от Ольги Петровны.
Спасибо за помощь, Алиса. Вы молодцы с Димой. Кухня будет как у людей.
Алиса перечитала и усмехнулась. Холодно, как будто смеялась не она.
— У меня есть вопрос, — сказала она вслух, представляя, как говорит это Дмитрию. — А я у вас кто? Карман?
Внутри всё сжалось, как пружина, готовая разорваться. Но рваться пока было рано. Она не знала ещё, как именно будет действовать, но знала точно: назад дороги нет.
Алиса проснулась резко, будто её кто-то толкнул. На часах было восемь утра, суббота, а в квартире стояла тишина, нарушаемая только тиканьем кухонных часов. Дмитрий спал на диване — он туда ушёл ночью, хлопнув дверцей и пробормотав, что «не намерен слушать этот психоз». Она прошла мимо него, босиком, не глядя, и поставила чайник. Отвращение к собственному дому накатило внезапно, как рвотный спазм. Казалось, стены впитали этот липкий запах предательства.
Телефон запиликал. Сообщение от свекрови.
Дима не отвечает. Вы не передумали насчёт кухни? Там сегодня мастера приезжают, надо аванс доплатить.
Алиса сжала телефон так, что побелели костяшки. Дмитрий храпел на диване, как будто в его мире всё шло по плану.
Она подошла к нему и толкнула плечо.
— Вставай.
— Ч-чего? — он зажмурился, щурясь от света. — Что опять?
— Оплатили кухню? — спросила она тихо, почти нейтрально.
— Ну да. Там осталось немного. Мама написала?
— Написала. Хочет, чтобы мы ещё доплатили.
— Ну… там смета выросла. Она не виновата. Это рабочие. Они всё посчитали. Алиса, ну что ты опять начинаешь?
Она медленно выпрямилась, словно собирая силы.
— Давай так. Сейчас мы едем к твоей маме. Я хочу с ней поговорить.
Дмитрий нахмурился, встал с дивана, почесал затылок.
— Зачем? Что ты ей скажешь? Она ни в чём не виновата.
— Посмотрим.
Ольга Петровна жила в Панельном переулке, в старой пятиэтажке, пахнущей мокрой тряпкой и готовкой. Дверь открылась почти сразу. Свекровь была в домашнем халате, лицо как маска: дружелюбное, но холодное.
— Алиса, Дима, проходите. Сейчас чай поставлю. Таких нервов пью уже третью неделю, ремонт этот — кошмар, но зато всё будет красиво.
Алиса переступила порог. Глаза сами нашли кухню — новый гарнитур сверкал, как со страницы журнала. Белые фасады, плитка под мрамор, подсветка над столешницей. И всё это — за её деньги.
— Красиво, — произнесла она, но голос прозвучал неживым.
— Наконец-то по-человечески, — удовлетворённо сказала Ольга Петровна. — Мы столько лет мучились. Электроплита там ещё придёт, суперская, импортная. Но ты не переживай, Алисочка, я верну. Как только гараж продадим.
Алиса повернулась к ней.
— Я не переживаю. Я хочу понять. Когда вы с сыном решили, что мои деньги — ваши?
Свекровь моргнула.
— Что значит твои? Дима — муж. Муж и жена — это семья. В семье всё общее.
Алиса кивнула, будто услышала нечто ожидаемое.
— Интересно. Тогда объясните, почему меня никто не спрашивал?
— Алиса, ну не будь ребёнком. Ты же девочка умная. Разве ты не видишь, что это было нужно? Машина подождёт. А кухня — основа дома. Женщина без кухни как без рук.
— Женщина? — Алиса сделала шаг вперёд. — А кто тут женщина? Я? Или вы?
Ольга Петровна фыркнула, словно отмахиваясь от мухи.
— Ты ещё молодая. У вас детей нет. Машина ваша — игрушка. А кухня — для жизни. Разве Димка не прав? Он хороший сын. Он понимает, что мать не бросают.
Алиса ударила ладонью по столешнице — звук разнёсся по комнате, как выстрел.
— А жену бросают? На что я теперь должна жить? На что копить? С кем планировать будущее? Со мной ведь тоже можно было поговорить.
Свекровь выпрямилась, подбородок поднялся.
— Я тебе так скажу, раз уж ты хочешь по-взрослому. Ты пришла в нашу семью позже. И не тебе устанавливать порядки. Дом — мой, сын — мой. Ты — пока что гостья. А гости ведут себя прилично. Или уходят.
Дмитрий метнулся к матери.
— Мам, ну ты чего… — он говорил мягко, словно уговаривал ребёнка. — Не надо так.
— Надо! — рявкнула она. — Я не позволю какой-то девочке диктовать мне правила!
Алиса посмотрела на Дмитрия.
— Вот она — правда. Ты слышал?
Он стоял, опустив руки, и выглядел так, будто его лишили опоры.
— Алиса, ты всё слишком близко принимаешь…
— А ты — слишком далеко держишь, — перебила она. — От меня. От нашей жизни. От обещаний.
Ольга Петровна сложила руки на груди.
— Хватит истерик. Забирай своего мужа, если хочешь. Никто вас не держит. Я свою кухню сама дострою. Но деньги — уже в деле. Возврата не будет.
Алиса рассмеялась. Смех был не радостным — хрупким, как стекло.
— А я и не за деньгами пришла. Я пришла посмотреть, сколько стоит моё место в вашей семье. Теперь знаю.
Она взяла пальто. Дмитрий дернулся, будто хотел что-то сказать, но так и не сказал.
Они ехали домой молча. Машины обгоняли, на обочине лежал серый мокрый снег. В какой-то момент Алиса сказала:
— Я подала заявление на отпуск. Завтра поеду в Санкт-Петербург к подруге. Квартиру я оставлю тебе на время. Но вещи заберу.
Дмитрий моргнул.
— Это что, развод?
— А что это, по-твоему? Перемирие?
Он сжал руль.
— Алиса, ну нельзя так. Мы можем всё наладить. Мама потом поймёт. Деньги вернём. Машина будет. Можно потерпеть.
— Я терпела два года. Теперь твоя очередь.
— Ну подожди! Ты же меня любишь.
Она посмотрела в окно. Люди бежали к автобусам, кто-то тащил пакеты, кто-то держал ребёнка за руку. Все куда-то шли, что-то строили. И только она стояла на месте.
— Любила, — сказала она. — Пока ты не продал меня вместе с той кухней.
Он стукнул кулаком по рулю.
— Да что ты несёшь! Это просто ремонт!
— Нет, Дима. Это диагноз.
Вечером Алиса собрала вещи. Чемодан закрывался с трудом, как будто всё прошлое сопротивлялось. Дмитрий стоял в дверях спальни, растерянный.
— Дай шанс. Я поговорю с мамой. Поставлю её на место. Вернём деньги. Купим машину. Поедем на море, как хотели…
— Ты не понимаешь, — Алиса застегнула чемодан. — Ты не за деньги должен бороться. Ты должен был бороться за меня. Но ты этого не сделал.
— Алиса…
— Я не хочу быть приложением к твоей матери. Я хочу быть женой. И я ею для тебя никогда не была.
Она прошла мимо него. Дверь щёлкнула тихо. Без хлопка. Без угроз. Без возврата.
На лестничной площадке пахло влажной штукатуркой и чужими жизнями. Алиса остановилась, глубоко вдохнула и впервые за долгое время не почувствовала вины.
Она спускалась по ступеням, и каждый шаг звучал как решение.
— Всё, — сказала она вслух. — Дальше — без них.
И впервые эти слова оказались не страшными, а спасительными.
