Валентина Ивановна лежала на больничной койке и смотрела в потолок. Белый, казённый, с трещинкой в углу. Она изучила этот потолок до последней царапины за три недели. Знала каждое пятнышко, каждую неровность. Больше смотреть было некуда.
В палате лежали ещё три женщины. К Зинаиде из соседней кровати муж приходил через день — приносил домашние котлеты, свежие газеты, сидел рядом, держал за руку. К Наташе, молодой девушке у окна, приезжал жених — с цветами, фруктами, глупыми плюшевыми игрушками. Даже к Антонине Петровне, которой было семьдесят восемь, приходила дочь с внуками.
К Валентине Ивановне не приходил никто.
Муж Геннадий позвонил в первый день, когда её положили. Спросил, как она, что говорят врачи, надолго ли. Она сказала: операция на желчном, потом реабилитация, около месяца. Он вздохнул, пообещал приехать.
Не приехал.
Позвонил через неделю. Голос бодрый, деловой.
— Валя, ну как ты там?
— Нормально. Операция прошла хорошо, врачи довольны.
— Ну и славно. Я тут хотел приехать, но сама понимаешь — далеко добираться. Два часа на автобусе, потом ещё на метро. Спина болит, ноги гудят. Может, в следующие выходные?
— Конечно, Гена. В следующие.
Следующие выходные прошли, и те, что за ними, тоже. Геннадий звонил, справлялся о здоровье, обещал приехать. И каждый раз находилась причина: то погода плохая, то давление скачет, то телевизор сломался и мастера надо ждать.
Валентина Ивановна слушала, кивала, говорила «понимаю». А внутри что-то медленно замерзало.
Ей пятьдесят девять лет. Замужем тридцать семь. Вырастили сына, он сейчас далеко, в другом городе. Внуков пока нет. Живут вдвоём с Геннадием в двухкомнатной квартире на окраине. Жили, казалось, нормально. Как все.
Она работала бухгалтером, он — водителем автобуса. Вышли на пенсию почти одновременно. Она думала: вот теперь заживём, будем вместе гулять, ездить на дачу, в театр ходить. А получилось иначе. Он смотрел телевизор, она готовила обеды. Он лежал на диване, она убирала квартиру. Он жаловался на здоровье, она таскала сумки из магазина.
И вот теперь она лежала в больнице месяц, а муж ни разу не приехал, потому что было далеко добираться. Два часа на автобусе. Подумаешь, расстояние.
Зинаида, соседка по палате, однажды не выдержала.
— Валя, а твой-то где? Что-то не видать его.
— Далеко ему. Добираться тяжело.
— Далеко? А мой из Подольска ездит, это три часа в один конец. И ничего, не жалуется.
Валентина Ивановна промолчала. Что тут скажешь?
Ночами она лежала без сна и думала. Вспоминала их жизнь. Как познакомились на танцах в заводском клубе — молодые, весёлые. Как он ухаживал красиво, цветы дарил, на свидания водил. Как сделал предложение через год, как она счастлива была.
Потом — свадьба, съёмная комната, работа. Потом — сын, бессонные ночи, ясли, садик, школа. Она крутилась как белка в колесе, а Геннадий… что Геннадий? Работал, приходил домой, ужинал, ложился на диван. Как все мужчины, говорила себе Валентина. Добытчик, кормилец. Его дело — деньги приносить, её — дом вести.
Но сейчас, лёжа на больничной койке, она начинала понимать: что-то было не так. Все эти годы она убеждала себя, что всё нормально. Что так и должно быть. Что любовь — это не цветы и комплименты, а совместный быт и терпение.
А любовь ли это вообще?
Когда она болела гриппом, Геннадий уходил ночевать к соседу, чтобы не заразиться. Когда сломала руку, он возмущался, что теперь готовить некому. Когда её мама нуждалась в уходе, он говорил: «Твоя мать — твои проблемы».
Почему она терпела всё это? Почему молчала?
На двадцать пятый день в палату вошла незнакомая женщина. Лет сорока, в строгом костюме, с букетом цветов.
— Валентина Ивановна Крылова?
— Да, это я.
— Меня зовут Ольга, я ваша соседка по лестничной клетке. Мы толком не знакомы, вы, наверное, меня не помните. Но я слышала, что вы в больнице, и решила навестить.
Валентина Ивановна не знала, что сказать. Соседка, которую она видела пару раз в коридоре, приехала навестить. А муж — нет.
Ольга присела на край кровати, поставила цветы в банку с водой.
— Как вы себя чувствуете?
— Уже лучше. Скоро выписывают.
— Я вот фрукты принесла, апельсины свежие. И книжку — вдруг скучно лежать.
— Спасибо вам. Это так неожиданно…
Ольга помолчала, потом сказала осторожно:
— Валентина Ивановна, я не хочу лезть не в своё дело. Но я вижу вашего мужа каждый день. Он выходит во двор, сидит на лавочке, с мужиками разговаривает. Выглядит вполне здоровым.
Валентина Ивановна почувствовала, как к горлу подступает ком.
— Я понимаю, — продолжала Ольга. — Это ваша семья, ваши отношения. Но просто… мне показалось неправильным, что вы тут одна, а он там в домино играет.
Она ушла через полчаса. Валентина Ивановна осталась одна со своими мыслями и апельсинами.
Вечером позвонил Геннадий.
— Валя, ну как дела?
— Нормально. Выписывают через три дня.
— Ну и хорошо. Я тут как раз приберусь, суп сварю.
— Гена, ко мне сегодня соседка приходила. Ольга, с пятого этажа.
Пауза.
— Какая соседка?
— Та, что напротив лифта живёт. Приехала навестить. Два часа на автобусе, потом на метро. Спина у неё тоже, кстати, болит — сколиоз с детства.
Геннадий молчал. Валентина Ивановна тоже молчала. Раньше она бы сгладила, перевела тему, сделала вид, что ничего не произошло. Но сейчас не стала.
— Валя, ты чего? Обиделась, что ли?
— Нет, Гена. Просто думаю.
— О чём?
— О нас. О том, что происходит.
— Да что происходит-то? Всё нормально, ты скоро выйдешь, заживём как раньше.
Как раньше. Вот именно — как раньше. Она будет готовить, убирать, стирать, а он — лежать на диване и смотреть телевизор. И когда ей снова станет плохо, он опять найдёт причину не приехать.
Валентина Ивановна выписалась в пятницу. Дочь Ольга — та самая соседка — вызвалась отвезти её домой на своей машине.
— Не хочу быть обузой, — отнекивалась Валентина Ивановна.
— Никакая вы не обуза. Мне по пути, я всё равно в ту сторону еду.
Они ехали по городу, разговаривали. Ольга оказалась приятной женщиной — разведённой, воспитывала сына-подростка одна. Работала юристом, много ездила по делам.
— Знаете, Валентина Ивановна, я вот смотрю на вас и думаю: вы такая сильная женщина. Столько лет работали, семью вели, а теперь…
— А теперь что?
— Теперь вы заслужили, чтобы о вас тоже позаботились.
Дома было чисто — Геннадий действительно прибрался. На плите стоял суп, в холодильнике — нарезка и сыр. Он встретил её в дверях, помог снять пальто.
— Ну вот, дома. Сейчас покормлю тебя, отдохнёшь.
Валентина Ивановна села на кухне. Посмотрела на мужа — он суетился, накрывал на стол, разливал суп. Старался, видно было.
— Гена, сядь. Поговорить надо.
Он сел. Насторожился.
— Я месяц лежала в больнице. Месяц, Гена. И ты ни разу не приехал.
— Валя, я же объяснял…
— Подожди. Ты объяснял. Далеко, тяжело, спина болит. А соседка, которую я и не знаю толком, приехала. Просто потому что решила, что так правильно.
— Ну, она молодая ещё…
— Ей сорок, Гена. И спина у неё болит не меньше твоей.
Геннадий молчал. Опустил глаза, мял в руках салфетку.
— Я много думала там, в больнице. О нас, о нашей жизни. И поняла одну вещь: я всегда была для тебя обслугой. Готовила, стирала, убирала. А когда мне нужна была помощь — тебя рядом не было.
— Это неправда…
— Правда, Гена. Вспомни сам. Когда я руку сломала, ты жаловался, что есть нечего. Когда мама болела, ты отстранился. Когда у меня были проблемы на работе, ты говорил: «Разбирайся сама, это твои дела».
Он молчал. Потому что возразить было нечего.
— Я не хочу разводиться, — продолжала Валентина Ивановна. — Мне почти шестьдесят, поздно жизнь переделывать. Но я хочу, чтобы ты понял: так больше продолжаться не может.
— И что ты предлагаешь?
— Меняться. Оба. Ты учишься заботиться обо мне, я учусь не молчать, когда мне плохо. Мы начинаем разговаривать друг с другом. Как люди, а не как соседи по квартире.
Геннадий поднял глаза. В них было что-то новое — растерянность, может быть. Или понимание.
— Я не знал, что тебе так плохо.
— Потому что ты не спрашивал. И я не говорила. Мы оба виноваты.
Они просидели на кухне до ночи. Разговаривали — впервые за много лет по-настоящему. Он рассказал, что боялся ехать в больницу, боялся увидеть её слабой, больной. Что не знал, как себя вести, что сказать. Она рассказала про свои обиды, про одиночество, про то, как смотрела на чужих мужей и завидовала.
Это был тяжёлый разговор. Но нужный.
Через месяц Валентина Ивановна заметила перемены. Геннадий стал спрашивать, как она себя чувствует. Помогал с посудой, ходил в магазин. Однажды принёс цветы — просто так, без повода. Она чуть не расплакалась.
— Это что? — спросила, не веря глазам.
— Цветы. Тебе. Красивые, правда?
Они были красивые. Обычные хризантемы из ларька у метро. Но для неё — как букет на миллион.
Ольга, соседка, иногда заходила в гости. Они пили чай, разговаривали. Валентина Ивановна нашла в ней подругу — неожиданно, в пятьдесят девять лет.
— Как у вас с Геннадием? — спрашивала Ольга.
— Лучше. Не идеально, но лучше. Он старается.
— Главное — не отступать. Мужчины, они как дети. Пока не покажешь границы — будут сидеть на шее.
Валентина Ивановна смеялась. Раньше она не умела так легко относиться к проблемам. Всё принимала близко к сердцу, переживала молча. А теперь научилась говорить, требовать, отстаивать своё.
Болезнь, как ни странно, пошла на пользу. Не сама болезнь, конечно — а то, что за ней последовало. Прозрение, разговор, изменения. Иногда нужно оказаться на больничной койке, чтобы увидеть свою жизнь со стороны.
Геннадий так и не стал идеальным мужем. Он по-прежнему любил полежать на диване, по-прежнему ворчал по мелочам. Но теперь он знал: жена — не прислуга. Жена — человек, который тоже нуждается в заботе и внимании.
А Валентина Ивановна знала: терпеть и молчать — не значит быть хорошей женой. Иногда нужно сказать правду, даже если она неприятная. Только так можно что-то изменить.
В следующий раз, когда она попала в больницу — обычная простуда, на три дня — Геннадий приехал в первый же день. С апельсинами, книжкой и неловкой улыбкой.
— Далеко добираться, — сказала она с усмешкой.
— Ничего. Доберусь.
И она поняла: может, ещё не всё потеряно. Может, тридцать семь лет — это не конец. Может, это только начало чего-то нового.
