Я стояла перед дверью, обитая дермантином, и чувствовала, как по спине течет холодная струйка пота. Не от жары — на лестничной клетке сквозило, — а от дурного предчувствия. В руках у меня был огромный букет белых хризантем, которые мама обожает, а в сумке — коробка с новым тонометром и конверт. Толстый такой конверт, в котором лежала моя отложенная поездка на море. Но ведь у мамы юбилей, семьдесят пять. Это святое.
Два дня назад я звонила. Голос у неё был слабый, надтреснутый: «Верочка, не приезжай. Давление двести, лежу пластом. Скорая только уехала. Никаких праздников, видеть никого не могу, только тишины хочу». Я плакала, уговаривала, перевела десять тысяч на срочные лекарства. А сегодня утром сердце не выдержало. Сорвалась, взяла отгул, прыгнула в машину и проехала триста километров, чтобы просто посидеть рядом, подержать за руку, сварить ей куриный бульон.
Я нажала на звонок. За дверью было тихо, но как-то… живо тихо. Знаете, бывает тишина пустая, а бывает затаенная.
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и на меня пахнуло не корвалолом и старостью, а дорогим парфюмом, жареной уткой и сдобным тестом.
На пороге стояла тетя Галя. В нарядной блузке с люрексом, раскрасневшаяся, с бокалом в руке. Её улыбка сползла с лица, как плохо приклеенные обои.
— Вера? — выдохнула она, и её взгляд метнулся куда-то в глубину квартиры. — А мы… А мы не знали, что ты приедешь!
Она загородила проход своим грузным телом, неловко хихикнула и добавила фразу, которая потом будет звенеть у меня в ушах еще неделю:
— И все торты уже съели, Верочка. Ты уж прости.
Часть 1. Чужая на празднике жизни
Я смотрела на тётку и не понимала. Торты? Причем тут торты?
— Маме же плохо, — мой голос прозвучал хрипло, чуждо. — Она же пластом лежит.
Тетя Галя забегала глазами.
— Ой, ну ей полегчало! Внезапно. Вот, решили в узком кругу… Спонтанно! Чтобы не пропадать дате. А тебе звонить не стали, зачем тебя срывать с работы, ты же занятая, бухгалтер наш главный…
Я мягко, но настойчиво отодвинула её плечом и шагнула в коридор. В прихожей стояли мужские ботинки. Дорогие, кожаные, сорок третьего размера. И еще одни, поменьше — племянника. И женские сапожки невестки.
Весь «узкий круг» был в сборе. Кроме меня.
Я прошла в зал. Хризантемы шуршали в тишине, как погребальный венок.
Стол ломился. Запеченная утка с яблоками, заливное, икра, бутылки армянского коньяка. Во главе стола сидела мама. «Умирающая» Нина Петровна. На ней было новое платье — темно-синее, бархатное, которое ей очень шло. И туфли.
Я замерла. Эти туфли. Ортопедические, немецкие, за двенадцать тысяч. Я перевела ей деньги на них месяц назад с пометкой «на уколы для коленей», потому что она жаловалась, что ходить не может от боли.
Мама увидела меня. В её глазах на секунду мелькнул испуг, но тут же сменился привычным выражением страдальческой кротости.
— Верочка… — протянула она. — А мы тут…
— Я вижу, — сказала я, ставя букет на комод. Вазы для него на столе не было. Там вообще не было места для меня. Ни прибора, ни стула.
— Ой, сеструха! — Олег, мой младший брат, поднялся, вытирая губы салфеткой. Лицо у него было лоснящееся, довольное. — Ну ты даешь! Сюрприз! А чего не позвонила? Мы бы хоть табуретку с кухни принесли.
— Не надо табуретку, — сказала я.
Я чувствовала себя так, будто с мороза зашла в баню, но согреться не могла. Внутри разрасталась ледяная глыба.
Часть 2. Цена «салатика»
Тетя Галя уже суетилась, втискивая меня между собой и женой Олега, Леной. Лена вежливо, но холодно подвинулась, прикрывая рукой свою тарелку, словно я собиралась стащить у нее кусок осетрины.
— Верочка, ну что ты стоишь, как неродная? — защебетала тетя. — Садись, садись. Вон, салатик остался, «Мимоза», твой любимый. И нарезка еще есть.
Передо мной поставили тарелку с остатками салата, который уже успел «поплыть», и рюмку.
— Штрафную! — гаркнул Олег.
Я села. Я смотрела на маму. Она избегала моего взгляда, старательно ковыряя вилкой в утке.
— Мам, — тихо спросила я. — Ты же сказала, давление двести.
— Было! — тут же отозвалась она, прижимая руку к груди. — Так было плохо, Вера, ты не представляешь! Думала, всё, конец. А потом Олежек приехал, привез доктора знакомого, капельницу поставили… И как рукой сняло! Вот, решили отпраздновать чудо исцеления.
— Доктора? — уточнила я. — Платного?
— Ну конечно, — вмешался Олег, наливая себе коньяк. — Для мамы ничего не жалко.
— Интересно, — процедила я. — А деньги на доктора откуда? Ты же говорил, у тебя ипотека душит, даже на резину зимнюю не хватало, просил у меня в долг неделю назад.
За столом повисла тишина. Олег покраснел, тетя Галя громко звякнула вилкой.
— Вера! — укоризненно сказала мама. — Ну что ты начинаешь? Сразу про деньги. Брат старается, крутится…
— Я просто спросила, — я взяла вилку, но есть не хотелось. Меня тошнило от запаха еды. — Рада, что у Олега дела пошли в гору.
Часть 3. Бумаги на краю стола
Я сидела и чувствовала, как меня выталкивает из этого пространства. Я была здесь инородным телом. Они шутили о вещах, которые я не знала. Вспоминали поездки, о которых мне не говорили.
— А помнишь, как мы на шашлыках в прошлом месяце… — начал Олег и осекся, покосившись на меня.
Я замерла. В прошлом месяце я звала маму к себе на выходные. Она сказала, что болеет и не выходит из дома.
Но самое интересное лежало на краю стола, придавленное вазой с фруктами. Плотный файл с документами. Синяя печать просвечивала сквозь пластик. Я — бухгалтер. Я вижу документы боковым зрением, это профессиональная деформация. И я увидела заголовок: «Договор купли-продажи».
Сердце пропустило удар.
— Что вы купили? — спросила я, кивнув на папку. — Олег, машину поменял?
Олег поперхнулся. Мама вдруг начала громко кашлять.
— Ой, душно что-то! — вскрикнула тетя Галя. — Леночка, открой форточку!
— Это не машина, — сказала я, протягивая руку к папке.
— Не трогай! — визгливо крикнула мама, шлепнув меня по руке. — Это… это личное!
Я медленно подняла на неё глаза.
— Личное? Мам, я пять лет плачу за твою квартиру. Я оплачиваю твои счета. Я перекрыла крышу на даче в мае. Я поставила там новый забор. Я привезла туда саженцы груш, которые ты просила. Что может быть там «личного», чего я не должна видеть?
Мама сжалась. Она вдруг стала маленькой и жалкой, той самой старушкой, роль которой она так талантливо играла по телефону.
— Верочка… Ты только не волнуйся…
Часть 4. Дача
Я выдернула папку. Открыла. Буквы прыгали перед глазами, но смысл дошел мгновенно.
Земельный участок и садовый дом по адресу…
Продан. Три дня назад.
Покупатель: неизвестный мне мужчина.
Продавец: Нина Петровна.
Сумма… Сумма была внушительной. Рыночной.
У меня потемнело в глазах. Дача. Старый щитовой домик, который я пять лет превращала в конфетку. Я вложила туда всё: свои премии, свои отпуска, свою душу. Я мечтала, как выйду на пенсию, буду жить там, выращивать розы. Мама оформила дачу на себя еще в 90-е, но мы всегда говорили: «Это Верочкино наследство, а квартира — Олегу». Это было железное правило.
— Вы продали дачу? — мой голос был тихим, страшным.
— Вера, пойми! — вступил Олег, его голос дрожал, но в нем прорезалась агрессия труса. — Мне деньги нужны! Срочно! У меня бизнес горит, поставщики наседают. И ипотека… У меня двое детей, Вера! А ты одна. Тебе зачем дача? Ты же все равно на работе сгораешь.
Я перевела взгляд на маму.
— Мам? Ты продала мой труд? Мою мечту? Чтобы закрыть его долги?
Мама заплакала. Слезы текли по её напудренным щекам, оставляя дорожки.
— Олежке трудно… Он мужчина, ему семью кормить. А ты… ты сильная, Вера. Ты справишься. У тебя зарплата хорошая. И потом, мы не сказали, чтобы ты не расстраивалась! Мы хотели, как лучше!
Часть 5. Салатик
— Как лучше? — я усмехнулась. — Вы съели торты без меня. Вы продали дачу без меня. Вы устроили этот пир на деньги от продажи того, что я строила.
Я обвела взглядом стол. Икра, коньяк, осетрина. Всё это было куплено на деньги от моих груш. От моей новой крыши.
Тетя Галя решила разрядить обстановку:
— Верочка, ну дело-то сделано. Ну что теперь ругаться? Родная кровь ведь. Ну продали и продали. Олегу нужнее. Ты женщина одинокая, тебе много не надо. Давай выпьем за мамино здоровье! Посмотри, как она расцвела!
— Одинокая, — повторила я.
Я посмотрела на «остатки салатика». Майонез пожелтел по краям.
Всю жизнь я была для них «сильной». Вера привезет, Вера решит, Вера заплатит. Вера не обидится, Вера поймет.
«Верочка, ты же старшая, уступи брату».
«Верочка, тебе пальто еще походит, а Олегу нужна куртка, он же мальчик».
«Верочка, дай денег, у тебя нет детей, куда тебе тратить».
Я вдруг поняла: они не любят меня. Они любят то, как удобно меня использовать. Я для них — функция. Банкомат с функцией доставки продуктов и выслушивания жалоб.
И сейчас, глядя на Олега, который уже тянулся за куском утки, я почувствовала, как внутри что-то лопнуло. Не сердце. Лопнула та цепь, на которой я сидела пятьдесят два года.
Часть 6. Расчет
Я встала. Медленно, спокойно.
— Ты куда? — испуганно спросила мама. — Вера, сядь! Поешь!
Я достала из сумки конверт. Тот самый, толстый.
Глаза Олега жадно блеснули. Мама подалась вперед.
— Это тебе подарок, дочка? — ласково спросила она.
Я открыла конверт. Достала пачку купюр. Пятитысячные.
— Здесь сто тысяч, — сказала я. — Я копила их полгода, отказывала себе во всём, чтобы отправить тебя в хороший санаторий в Карловых Варах. Думала, подарок сделаю.
В комнате повисла благоговейная тишина.
— Ой, Верочка… — мама протянула руку. — Спасибо, доченька.
Я аккуратно сложила купюры обратно в конверт и убрала его в свою сумку.
Рука мамы повисла в воздухе.
— Вера?
— Санатория не будет, мама, — сказала я ровным, канцелярским тоном. — И ежемесячных переводов тоже больше не будет. И оплаты коммуналки за эту квартиру. И лекарств.
— Ты что такое говоришь? — прошипел Олег. — Ты мать бросишь? Совсем очерствела?
— Нет, Олег. Я просто восстанавливаю справедливость. Ты получил дачу. Это примерно три миллиона, если вы не продешевили. Вот из этих трех миллионов ты теперь будешь содержать маму. Оплачивать её «коммуналку», покупать ей туфли, возить по врачам. Это твой крест теперь. У тебя же есть ресурсы.
Часть 7. Ключи
Я полезла в карман и достала связку ключей. Ключи от маминой квартиры.
— Вера, не дури! — взвизгнула тетя Галя. — Это же грех! Мать старая!
— Мать не старая, — отрезала я. — Мать очень даже хитрая и предприимчивая. Она сделала выбор. Она выбрала того, кому «нужнее».
Я положила ключи на стол, прямо в тарелку с недоеденным тортом Олега. Звякнуло громко, неприятно. Крем испачкал брелок.
— Забирай, брат. Теперь ты — любимый сын, спаситель и опора. Полный пакет услуг. Квартира, кстати, тоже на тебя переписана?
Олег отвел глаза.
— Я так и думала.
— Верочка! — мама заплакала по-настоящему, испуганно. — Доченька, как же так? А если мне плохо станет ночью? А если…
— У Олега есть машина и деньги от дачи. Он приедет. Или вызовет платного врача. Вы же только что хвастались, как это удобно.
Я взяла свою сумку.
— А букет? — растерянно спросила Лена, жена брата.
— Букет оставьте. Это на поминки.
— На чьи?! — ахнула тетя.
— На поминки моей глупости, — улыбнулась я. И впервые за этот вечер улыбка была искренней.
Финал. Свет
Я вышла из подъезда. Ветер ударил в лицо, но он не был холодным. Он был свежим.
Я села в свою машину. Руки дрожали, но не от обиды, а от адреналина.
В зеркале заднего вида я увидела окна второго этажа. Там горел свет, и мелькали силуэты. Наверное, сейчас они обсуждают, какая я неблагодарная тварь. Какая я черствая, жестокая, как я могла бросить мать в такой день.
Пусть.
Я погладила руль. Конверт с деньгами лежал на соседнем сиденье.
«Сто тысяч, — подумала я. — Плюс то, что я больше не буду тратить на их бесконечные «дай». Это же…»
Я быстро прикинула в уме. Через полгода я смогу купить себе маленький участок. Не дачу, нет. Просто землю. Свою. Где никто не посмеет продать мой труд.
Я завела мотор. В телефоне пиликнуло сообщение. От мамы: «Вернись немедленно! У меня сердце!»
Я заблокировала номер. Затем заблокировала Олега. И тетю Галю.
Я включила радио. Играло что-то легкое, джазовое.
— Алло, Марина? — я набрала подругу, с которой мы сто лет не виделись. — Ты говорила, есть горящая путевка в Турцию? На завтра? Да. Я беру. Одна. Да, совсем одна.
Я выехала со двора, оставляя позади запах чужого праздника, чужих тортов и чужой совести. Впереди была трасса, огни большого города и моя жизнь. Моя собственная, никому не обещанная жизнь. И, черт возьми, она пахла свободой.
В животе заурчало. Я вспомнила, что так и не поела.
— Ничего, — сказала я себе вслух. — Куплю себе самый вкусный торт. И съем его сама. Весь.
Машина рванула вперед, вливаясь в поток. Я ехала домой. К себе домой.
