Когда прижимает нужда, ты готов терпеть унижения даже от собственной матери. Мы думали, что спасаемся от долгов в квартире свекрови, а попали в музей жадности. Но одна случайная уборка на антресолях показала: бедность бывает лишь декорацией, за которой скрывается предательство самых близких.
***
— Ты сейчас серьезно, Паша? Посмотри на меня. Ты правда думаешь, что это выход?
Я швырнула на пол пустую сумку. Руки тряслись, и я спрятала их в карманы джинсов.
Пашка сидел на табуретке в нашей съемной «студии», которую мы должны освободить завтра до полудня. Он смотрел в пол, изучая царапину на ламинате.
— Марин, ну нет у нас вариантов. Вообще нет. Кредиторы телефоны оборвали.
— Вариант есть всегда! — выкрикнула я. — Можно снять комнату в общаге! Можно уехать в деревню! Но к твоей маме? Это не вариант, Паша. Это добровольная сдача в плен.
— Там три комнаты, Марин. Центр. Сталинка. Потолков не видно. Мы просто поживем пару месяцев, пока я с долгами не разберусь. Я же не прошу тебя её любить. Просто потерпи.
— Потерпеть Ираиду Степановну? — я нервно рассмеялась. — Она меня на свадьбе назвала «временным явлением». Она считает, что я тебя приворожила, потому что, цитирую: «В здравом уме на такую бесприданницу не клюют».
— Она мать, — тихо, но твердо сказал муж. — И она согласилась нас принять. Это поступок.
— Это капкан, Паша.
Мы прогорели банально и стыдно. Решили возить товары из Китая, вложились в партию электроники, а поставщик растворился в тумане вместе с нашими деньгами и кредитными миллионами. Нам по тридцать лет, а имущества у нас — два чемодана и кот, которого пришлось отдать подруге.
— Звони ей, — сказала я обреченно. — Скажи, что мы едем. Но если она начнет свои штучки, я за себя не ручаюсь.
Паша вздохнул с облегчением, которое показалось мне предательским.
Мы ехали в такси молча. Я смотрела на серый город и понимала: моя нормальная жизнь закончилась. Впереди — территория Ираиды Степановны. Территория, где даже пыль должна лежать строго по уставу.
***
Дверь открылась ровно на ширину цепочки.
В щели блеснул глаз Ираиды Степановны, острый и холодный, как скальпель хирурга.
— А, явились, — проскрипела она. — Долго звонили. Я что, швейцар, у двери дежурить?
Цепочка звякнула, нас впустили. В нос ударил запах старой квартиры: смесь валерьянки, пыльных книг и жареного лука.
— Здравствуй, мам, — Паша шагнул было обнять её, но она отмахнулась.
— Ноги вытирайте лучше. Паркет только натерла. И чемоданы в руках несите, колесами поцарапаете.
Свекровь выглядела как всегда: поджарая, в неизменном синем халате, волосы туго зачесаны назад. Никакой радости от встречи. Только деловитая брезгливость, с какой осматривают приблудных котят.
— Жить будете в маленькой комнате, — скомандовала она. — Там диван узкий, но в тесноте, да не в обиде. И сразу о правилах.
Я поставила сумку и выпрямилась.
— Мы слушаем, Ираида Степановна.
— Во-первых, свет. У меня пенсия копеечная, субсидию сняли. Вышел из комнаты — нажал выключатель. Увижу горящую лампочку в пустом коридоре — выкручу пробки. Во-вторых, вода. Счетчики крутятся, как бешеные. Мыться быстро. Ванну набирать только по праздникам.
— Мам, мы заплатим за коммуналку, как только… — начал Паша.
— Как только на горе рак свистнет! Знаю я ваши «заплатим». Сами голые-босые приперлись. И главное: холодильник.
Она провела нас на кухню.
— Вот нижняя полка. Это ваше. Мои продукты не трогать. У меня диета, все рассчитано. Сметану мою не брать, сыр тоже. Я, одинокая пенсионерка, последнее на еду трачу.
Вечером мы сидели в своей каморке и жевали сухие бутерброды с самой дешевой колбасой.
— Уютно, правда? — съязвила я. — Прямо чувствуется тепло родного очага.
— Марин, ей трудно, — бубнил Паша. — Привыкла экономить.
В этот момент из соседней комнаты донесся стон. Театральный, громкий, с подвыванием.
— Ох… Ох, сердце…
Паша подорвался со стула как ужаленный.
Мы влетели к ней в комнату. Ираида лежала на кровати, картинно прижав руку к груди, глаза полузакрыты.
— Что, мам?! Скорую?! — Паша упал перед кроватью на колени.
— Не надо скорую… — прошептала она страдальчески. — Лекарство нужно… Импортное… Кончилось… А денег до пенсии ни копейки… Ох, помру я с вами… Нервы одни…
— Какое? Сколько стоит? — Паша уже лез в карман за последней заначкой.
— Три тысячи стоит… Или чуть больше…
Муж достал две мятые купюры по тысяче и одну пятисотку, потом выгреб мелочь. Всё, что у нас было на неделю проезда и еды.
— Я мигом, мам. В круглосуточную на углу. Потерпи десять минут!
Он уже шагнул к двери, сжимая деньги в кулаке, но Ираида вдруг открыла глаза и цепко, совсем не по-больному, перехватила его руку.
— Стой! Куда на ночь глядя? — зашипела она. — Ограбят еще в подворотне… Да и закрыта она, наверное, та аптека дорогая.
Она ловко разжала его пальцы, выудила купюры и мгновенно сунула их под подушку. Движение было отточенным, как у фокусника.
— Мне вроде полегчало. Отпустило немного, — голос её сразу стал ровнее. — Ты деньги оставь, я завтра с утра сама схожу в социальную, там по пенсионному скидка будет. А то ты купишь втридорога, транжира. Нечего переплачивать.
— Мам, ты уверена? А если ночью прихватит?
— Уверена, уверена. Воды мне принеси лучше. И идите спать, свет не жгите.
Я смотрела на неё и не верила своим глазам. Умирающая лебедь только что «отжала» у нас последние деньги на еду, прикрываясь экономией, и чудесным образом исцелилась. Это была не болезнь. Это был профессиональный рэкет.
***
Прошел месяц жизни в аду.
Я нашла подработку удаленно — тексты писать за копейки. Паша устроился курьером, пока искал нормальное место. Денег катастрофически не хватало. Все уходило на долги.
Мы питались пустыми макаронами. Ираида Степановна же демонстративно варила себе куриные бульоны, прятала конфеты в буфете и постоянно жаловалась на нищету.
В одну из суббот она заявила, наматывая на голову старый шерстяной платок:
— Я уезжаю на социальную ярмарку, это у черта на куличках, на выезде из города. Там сегодня фермеры картошку и лук продают по оптовым ценам. А потом к Зинаиде заскочу, у неё юбилей, посидим. Вернусь только вечером.
Я посмотрела на её стоптанные ботинки.
— Ираида Степановна, туда же час на автобусе трястись. Из-за мешка картошки? Мы бы вам купили в магазине у дома.
— В магазине?! — она возмущенно фыркнула. — В магазине барыги втридорога дерут! У меня каждая копейка на счету. Я не гордая, проедусь. А вы, дармоеды, пока меня нет, займитесь делом. На антресолях в коридоре черт ногу сломит. Разберите хлам. Там коробки старые, пыль вековая. Мне дышать нечем.
— Хорошо, — буркнула я, мечтая, чтобы она поскорее ушла.
Когда за ней захлопнулась дверь, я со злостью потащила стремянку…
— Ненавижу, — шипела я, карабкаясь под потолок. — «Дармоеды». Сама живет в трешке в центре, а прибедняется, как нищенка на паперти.
Антресоли были забиты под завязку. Старые шапки, банки с засохшей краской, связки журналов «Огонек» за 1990 год. Я выкидывала хлам на пол, где Паша его сортировал.
— Осторожнее, — сказал муж. — Вон та коробка тяжелая, не урони.
В самом углу, задвинутая за старый пылесос «Ракета», стояла большая коробка из-под сапог. Обычная, картонная, перемотанная скотчем так, будто в ней ядерные отходы хранили.
Я потянула её на себя. Тяжелая.
— Что там? — спросил Паша. — Гвозди?
— Не знаю. Может, золото партии? — усмехнулась я.
Спускаясь, я зацепила край коробки за стремянку. Скотч лопнул. Крышка съехала.
Из коробки на пол не посыпались гвозди.
Оттуда выпали конверты. Обычные белые почтовые конверты. Десятка два, не меньше.
Один упал плашмя, и из него высунулся уголок рыжей купюры.
— Паш… — позвала я странным голосом.
Муж поднял конверт.
— Что это? Письма?
Он заглянул внутрь. И замер.
— Марин… Тут деньги.
— Сколько?
— Пятитысячные. Целая пачка.
Мы сели прямо на грязный пол коридора, среди пыли и старых журналов. Я дрожащими руками открыла второй конверт. То же самое. На каждом конверте стояла дата и подпись карандашом: «Январь 2021», «Июнь 2022».
— Это не письма, — прошептала я. — Это отчетность.
***
Мы вытряхнули всё содержимое коробки.
Там было около двадцати плотных конвертов. В каждом — по 50-100 тысяч рублей. И еще маленький бархатный мешочек, в котором лежали золотые коронки (видимо, от дедушки остались) и пара тяжелых старинных колец.
— Откуда? — Паша был белый как полотно. — Откуда у неё столько? Она же за кефир по акции в магазине дерется!
— Считай, — скомандовала я.
Мы пересчитали. Два миллиона триста тысяч рублей.
— Это не накопления с пенсии, Паша, — сказала я. — Даже если не есть и не пить, столько не отложишь.
Паша вертел в руках конверт с надписью «Аренда гаража».
— Гараж! — воскликнул он. — Точно! Отец оставил капитальный гараж. Мать говорила, что там хлам хранится и замки заржавели. А она его сдает!
— И не только гараж, видимо, — я взяла другой конверт, на котором было написано: «% вклад». — Она держит деньги на вкладах, снимает проценты, обналичивает и складывает сюда. В коробку из-под сапог.
— Зачем? — Паша выглядел так, словно его ударили под дых. — Зачем жить в нищете, ходить в рваных колготках, выпрашивать у нас последние копейки на лекарства, если у неё лежит два миллиона на антресолях?!
— Это болезнь, Паш. Плюшкин. Скупой рыцарь. Ей нравится чахнуть над златом. Ей нравится власть. Она чувствует себя богачкой, но при этом обожает, когда её жалеют.
В замке заскрежетал ключ.
Мы подскочили, как преступники.
— Убирай! Быстро! — зашипела я.
Мы лихорадочно запихали конверты обратно в коробку, кое-как приладили крышку и засунули её в кучу старых пальто, которые лежали на полу.
Ираида Степановна вошла, отдуваясь.
— Ох, очереди… Душегубка… Ну что, разобрали?
Она прошла по коридору, перешагивая через кучи хлама. Её взгляд скользнул по нам, но ничего подозрительного она не заметила — мы стояли, пыльные и растрепанные, как и положено после уборки.
— Разобрали, Ираида Степановна, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вот, мусор выносим.
— Коробки не выбрасывайте, — строго сказала она. — Картон пригодится. На дачу отвезу, печку растапливать.
Она прошла на кухню греть чайник.
Я посмотрела на Пашу. В его глазах впервые за много лет я увидела не сыновнюю покорность, а холодную, злую решимость.
***
Вечером мы решили устроить проверку. Последний шанс.
Мы сидели на кухне. Паша пил чай, глядя в кружку.
— Мам, — начал он тихо. — У нас проблемы. Серьезные.
Ираида напряглась, инстинктивно прикрывая рукой сахарницу.
— Что еще? Опять денег просить будете? Сразу говорю — нету. Пенсию задержали.
— Не просить, мам. Занять. Нам нужно сто тысяч. Срочно. Иначе… иначе мне грозит суд. Есть старый долг по ИП, всплыли пени. Если завтра не заплачу — заблокируют всё, могут описать имущество. Даже сюда прийти могут, по месту прописки.
Это было вранье лишь отчасти. Долги были, но не такие срочные.
Свекровь побледнела. Слово «описать» действовало на неё магически.
— Как это — описать? Здесь всё моё! Я чеки храню! С восемьдесят пятого года!
— Приставы разбираться не будут, — подлила я масла в огонь. — Вынесут технику, ковры… Мам, спасай. Мы отдадим. Через полгода, но отдадим. У тебя же должны быть какие-то запасы. «Гробовые», в конце концов.
Ираида забегала глазками. Я видела, как в её голове работает калькулятор. Она знала, что деньги есть. Они лежали в пяти метрах от неё, над нашими головами. Сто тысяч из двух миллионов — это капля в море. Это спасение сына.
Она сделала глубокий вздох, прижала руку к сердцу… и выдала:
— Нету. Откуда?! Вы с ума сошли? Я старая больная женщина! Я на хлебе и воде сижу! Откуда у меня сто тысяч?! Кредит берите! Почку продавай, Марина, у тебя их две!
— Мам, ты серьезно? — голос Паши дрогнул. — Ты позволишь приставам вынести вещи, лишь бы не помочь?
— У меня. Нет. Денег! — отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. — И не смейте шантажировать мать! Сами натворили делов — сами и расхлебывайте!
Она врала так убедительно, что если бы я не держала эти конверты в руках час назад, я бы поверила.
***
Паша медленно встал. Стул скрипнул, как выстрел в тишине.
— Значит, нет денег? — переспросил он.
— Нету! Сказала же! Идите отсюда, дайте давление померить!
— Хорошо. Тогда давай поищем. Вдруг завалялось что.
Он вышел в коридор.
— Ты куда? — взвизгнула Ираида. — А ну стой! Не смей рыться в моих вещах!
Паша не слушал. Он подошел к куче хлама, которую мы еще не вынесли, и достал ту самую коробку из-под сапог.
Свекровь застыла в дверях кухни. Лицо её стало серого цвета.
— Не трогай… — прошептала она. — Это мое… Это сапоги зимние…
— Тяжелые сапоги, мам, — усмехнулся Паша.
Он сорвал крышку и перевернул коробку над кухонным столом.
Пачки конвертов шлепнулись на клеенку. Мешочек с золотом звякнул о чашку.
Тишина стояла мертвая. Только слышно было, как капает кран, за починку которого мы заплатили неделю назад.
— «На хлебе и воде»? — спросил Паша, глядя на мать. — «Почку продай»? Мама, здесь больше двух миллионов. Ты смотрела, как мы голодаем. Ты брала у меня последние пятьсот рублей. За что?
Ираида вдруг ожила. Она бросилась к столу, сгребая конверты, как коршун.
— Это моё! Я копила! Всю жизнь! Не дам! Воры! Родного сына пригрела, а он грабит!
— Мы не грабим, — сказала я. — Мы просто в шоке.
— Это на старость! — визжала она, прижимая деньги к груди. — Чтобы не зависеть от вас, оглоедов! Чтобы сиделку нанять, когда слягу! Потому что от вас стакана воды не дождешься!
— Теперь точно не дождешься, — тихо сказал Паша.
Он сел обратно на стул.
— Значит так, мама. Мы не уйдем. И ты нас не выгонишь.
— Выгоню! Полицию вызову!
— Вызывай, — кивнул муж. — А я вызову налоговую. Ты гараж сдаешь? Сдаешь. Налоги платишь? Сомневаюсь. Вклады скрываешь, чтобы субсидию получать как малоимущая? Это мошенничество, статья. Если я начну копать, мама, ты не только эти деньги потеряешь, ты еще и государству должна останешься. Штрафы, пени… По миру пойдешь реально, а не понарошку.
Ираида осела на табуретку. Деньги выпали из её рук и рассыпались по полу. Она смотрела на сына и понимала: тот безвольный мальчик, которым она помыкала тридцать лет, исчез.
***
Прошло три месяца.
На кухне жужжала новая кофемашина — подарок Ираиды Степановны на день рождения Паши. В холодильнике, на «нашей» полке, лежала дорогая колбаса и форель.
— Ираида Степановна, вам чай с лимоном или с молоком? — спросила я елейным голосом.
Свекровь сидела у окна. Она сильно сдалa за это время. Стала тихой, пугливой.
— С лимоном, Мариночка. Спасибо.
Она достала из кармана халата пятитысячную купюру и положила на край стола.
— Вот… Купите фруктов. И себе что-нибудь вкусное.
Мы не съехали. Мы остались. Паша закрыл самые горящие долги из «того самого» фонда. Теперь он открывает новое дело, потихоньку.
Мы живем в странном симбиозе. Свекровь нас боится. Она боится, что мы сдадим её налоговой или просто бросим. Она покупает наше присутствие.
А мы… Мы продали свою гордость за комфорт.
Мы берем эти деньги. Мы едим её еду. Мы живем в её квартире и делаем вид, что мы — любящая семья.
Иногда мне бывает противно. Я смотрю на её сгорбленную спину и думаю: мы ведь превратились в шантажистов. Мы используем старую женщину, которая просто панически боялась нищеты.
Но потом я вспоминаю тот вечер. Вспоминаю её слова: «Почку продай». Вспоминаю, как я плакала от голода, а она пересчитывала миллионы в коробке из-под сапог.
И жалость исчезает.
— Пейте чай, мама, — говорит Паша, входя на кухню. — И да, нам нужно оплатить страховку на машину. Там тысяч пятнадцать.
Ираида Степановна покорно кивает и лезет в карман.
Мы квиты. Она хотела купить безопасность деньгами? Она её получила. Только вот цена оказалась выше, чем она думала. Она купила наше присутствие, но навсегда потеряла сына.
А вы смогли бы простить такое предательство? Или гордо ушли бы, оставив миллионершу-скупердяйку наедине с её сокровищами?
